Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
«В отпуск, — повторил Кравцов про себя. — Счастливец! Есть мать, две сестры, брат… Даже дед есть! Дед Афанасий. А кто у меня? Никого. Отец погиб на войне. Мать… Ничего не знаю, наверно, тоже убита во время бомбежки эшелона с эвакуированными, когда выезжали из Ленинграда… Одна Валентина. И дивизион. Вот и вся семья».
Нет, сам он этого не помнил. Ему об этом рассказали потом, когда отправляли из детдома в суворовское. Как подобрали его возле разбитого, дымящегося эшелона. Как обнаружили в кармашке костюмчика железную коробочку из-под патефонных иголок и в ней бумажку, на которой были разборчиво, печатными буквами, написаны его фамилия, имя, отчество, год рождения, ленинградский адрес и полевая почта отца. Горькая предусмотрительность матери оказалась пророческой.
— Слушай, Андрей, идея! — придержал шаг Омельчук.
— Ну?
— Давай вместе ко мне в Христиновку махнем, а? Бери Валентину — и махнем. По дороге в Киеве лыжи себе купим. У нас там хоть зиму настоящую посмотрим, на лыжах покатаемся. На чужих свадьбах погуляем. А то ведь тут же не зима, а чертяка ее знает что! Ветер, дождь, слякоть. Тоска дикая!
— Спасибо.
— Э-э! Спасибо потом скажешь. Я серьезно предлагаю. Поговори дома. Махнем, а? На охоту с дедом будем ходить. Усвоил, как говорит Ясный?
Белые сугробы, морозец, снег, крепкий ветер навстречу, когда летишь на лыжах с горы, дед-охотник, горячий чай в теплой избе, ни шума, ни забот, ни пыльного остервенелого ветра, который бывает здесь поздней осенью и зимой, — все это мгновенно представилось Кравцову. Действительно, хорошо бы! Только кто отпустит их сразу обоих? Да и Валентина не захочет.
— Валентина не захочет, Володя, — уныло сказал он. — В Москву собирается.
— В Москве, конечно, побывать приятно. Мне еще не приходилось.
— Ни разу?
— Ни разу. Мечтаю. Но ты все-таки, Андрюша, насчет моего предложеньица подумай. Я серьезно тебе говорю. Подумай.
Омельчук расстался с Кравцовым около его дома, словно чего-то боясь или стыдясь, посмотрел на окна Лагутиных, завешенные яркими шторами, небрежно козырнул командиру батареи и, вздохнув, неторопливо, как-то очень неохотно пошел к себе.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1Боевое дежурство…
Несет его зенитно-ракетный дивизион, охраняя «свой» квадрат неба.
Состав боевого расчета — как взведенная пружина: дадут сверху команду, взметнет над позицией свой ледяной голос ревун, пройдет немного времени — и все будут на своих местах: у пусковых установок, в кабинах станций, у пультов и индикаторов КП.
Придет в движение весь комплекс, вопьются глазами в экраны локаторов операторы, цепко, намертво захватит цель офицер наведения, рука стреляющего ляжет на кнопку «пуск», и если «гость» войдет в зону, остроносая поджарая ракета сорвется с балки пусковой стрелы, устремится навстречу нарушителю — и там, в небе, на не доступной глазу высоте дороги их неминуемо скрестятся…
Неминуемо…
А пока… Пока над позицией тишина — величественная и по-праздничному торжественная. Замер подтянутый, как перед смотром, строй ракетчиков. Окрест изнывают от зноя пустынные холмы. Бурая трава сожжена июльским нестерпимым солнцем. Никого нет в кабинах станций наведения и разведки и целеуказаний. Молчат дизели энергоблока. Недвижны антенны радиолокаторов. Но если завоет сирена!..
Прежде чем скомандовать «Смирно!» и доложить майору Ясному, что батарея построена, Андрей Кравцов обошел строй из конца в конец, внимательно вглядываясь в лица своих «гренадеров», своих стартовиков. Все подтянуты, выбриты, в отменно начищенных ботинках. Стоят спокойно и немного сурово. Только иногда щурятся от знойного, раскалившего небосвод солнца.
Петя Бойченко стоит, глядя прямо перед собой, словно не замечая, что Кравцов смотрит на него. Косит глазами в сторону своего расчета коренастый Молчанов. Брови у него под панамой почти совсем белые, лицо загорелое, коричневое. Очень серьезны Ованесян и Волокитин (этого просто не узнать). Сдерживая улыбку, стоит выпятив грудь веснушчатый Девяткин. Рядом с ним Сережа Никурадзе. Нет в Петином взводе двоих — Белобородько и Щеглова. Их заменили дублеры — рядовые Ковальчук и Заремба, впервые заступающие на боевое дежурство. Оба не в меру насупленные, деловитые — не шевельнутся, даже не поведут бровью: их допустили к боевому дежурству!
Он быстро прошел обратно, к середине строя, скомандовал:
— Батар-р-рея… р-равняйсь! Смирно!
И, круто повернувшись, шагнул к майору Ясному:
— Товарищ майор! Стартовая батарея для несения боевого дежурства построена. Командир батареи старший лейтенант Кравцов.
Ему показалось, что на слове «боевого» его голос непростительно дрогнул, а в глазах Ясного именно в эту секунду вспыхнула и тотчас погасла искорка доброй усмешки. А может быть, это именно только показалось, потому что Ясный смотрел на него спокойно и внимательно из-под своих рыжевато-каштановых бровей, сухие, слегка обветренные губы его были плотно сжаты, и рука у козырька фуражки чуть-чуть, почти незаметно, вздрагивала.
Кравцов сделал привычный шаг в сторону и повернулся лицом к строю, замершему перед ним на вытоптанной, утрамбованной десятками ног площадке.
Командиру дивизиона по очереди доложили другие офицеры. Не опуская руки от козырька, Ясный торжественно и громко сказал:
— Здравствуйте, товарищи ракетчики!
Строй ответил одним дыханием, от которого дрогнул застоявшийся жаркий воздух:
— Здра… ж-жлам… варищ… майор!
— Огласите приказ, — повернулся командир дивизиона к начальнику штаба.
Тот чуть помедлил, раскрыл красную папку и начал голосом певучим и звонким — так выступают на парадах и на больших митингах:
— …Приказываю заступить на боевое дежурство по охране и обороне воздушных рубежей нашей Родины — Союза Советских Социалистических Республик.
В этих простых словах было что-то очень величественное и очень суровое до неправдоподобия. На земле мир, солдаты, сержанты и офицеры, получающие приказ, — не пограничники. И все равно: «по охране и обороне». По охране и обороне!
Кравцов слушал такой приказ не впервые и опять — в который уже раз! — ощутил легкую дрожь во всем теле. Солнце жгло ему левую щеку, плечо, но он не чувствовал