Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

Глядя на него исподлобья, Щеглов упрямо повторил:

— Разрешите объяснить?

— Хорошо. Слушаю.

— Поскольку тогда наш расчет решил поставить рекорд…

Кравцов стиснул зубы. Первое, что он хотел сделать, — оборвать Щеглова именно на этом слове, которое было ему сейчас ненавистно. Но все-таки он сумел не взорваться, сумел до предела сдавить нервы, спокойно, так спокойно, что сам не узнал собственного голоса, сказал:

— Минуточку, Щеглов. Одну минуточку. Тут надо разобраться. — Потом кивнул на пустую скамейку. — Пошли сядем.

Он вспомнил свой вчерашний разговор с Бойченко. Вот, кажется, и пришел этот удобный случай поговорить насчет так называемых рекордов. И начинать надо со Щеглова — своей «гнилософией» он может смутить и других.

Кравцов хотел найти правильный тон разговора — чтобы не получилось так, будто он Щеглова уговаривает. Нужно не уговаривать, а требовать. А так называемый разговор по душам… Поговорить с солдатом по душам нужно. Но когда? Когда у него какая-то беда, что-то не клеится, какие-то личные неприятности. А когда он лентяй, разгильдяй, болтун, душеспасительные беседы ни к чему: человек взрослый, со средним образованием и сам должен понимать, что к чему, понимать, как говорится, «что такое хорошо, что такое плохо». Армия есть армия, дисциплина есть дисциплина, и дискуссий по этому поводу быть не должно.

— Садитесь, — приказным тоном сказал он. — Так вам известно, за что вас отстранили?

— Известно, товарищ старший лейтенант.

— И вы считаете, что это сделано неправильно?

— Приказы и распоряжения старших начальников не обсуждаются, товарищ старший лейтенант.

— Вам на конвейере не приходилось работать?

— Нет. В кино видел. И вообще представляю. Изучали в индустриальном техникуме. Поточные линии, конвейерные…

— Так какие же объяснения вам еще нужны? Боевая работа у ракеты — это тот же конвейер. Один не выполнил свою операцию — и все насмарку.

— Я понимаю.

— Не верю, Щеглов! Когда номер расчета не выполняет свою операцию умышленно, он понимает, что к чему… Другое дело — по незнанию, по неопытности.

— Я же вам хотел объяснить, товарищ старший лейтенант.

— Насчет рекорда?

Щеглов чуть заметно пожал плечами.

— Ну и насчет рекорда… А тогда ведь что — обыкновенная тренировка была. Если бы учебно-боевой пуск или настоящий боевой, я бы… А тогда-то на время жали. Ну — поспешил… Да еще этот Белобородько скопытился!..

— Вот что я вам скажу, Щеглов. Мы сокращаем нормативы не для рекордов, а для того, чтобы быстрее привести установку к бою. Да, да! Но на одной быстроте далеко не уедешь! Быстрота и точность — вот формула боеготовности. Да, в любом деле быстрота без точности бессмысленна. Ну, например, сшить за смену сто лишних гимнастерок, да все без петель и пуговиц.

«Черт! Объясняешь ему, как десятилетнему мальчишке, а он сидит, прищурившись, смотрит перед собой отсутствующим взглядом…»

— Короче, Щеглов: пора вам с таким отношением к делу кончать. Навсегда. Мы вам кое-что на первых порах прощали. Думали, молодой солдат, обживется, обкатается. Дальше этого не будет. Отчислим. В пехоту пойдете…

— В пехоту? — медленно повернулся к нему Щеглов.

— Да. В стрелковую часть. Если не исправитесь.

— Характер у меня…

— У всех характер. Надо ломать его, когда он мешает. А самому себе хозяином не станешь, так и покатишься, как говорится, по наклонной…

Кравцов встал: он сказал все, что хотел сказать. Щеглов вскочил, исподлобья посмотрел на него:

— А насчет дежурства, товарищ старший лейтенант?

— Этот вопрос решен. Кстати, вот еще что: слыхал я, и не один раз, ваши, как вы говорите, философские высказывания. Человек уже не справляется с техникой и так далее и тому подобное. Откровенно скажу, противно слушать. Мальчишество и нытье… Откуда у вас такие мысли? Вы же не мальчик из какого-нибудь стильного кафе. Вы — солдат. Отец у вас тоже был солдатом. Форсу ненужного много у вас, рисовки. А в кармане комсомольский билет носите.

Щеглов терпеливо молчал, опустив голову и вытянув руки по швам. О чем он думает — не понять. Но командир батареи был уверен, что он все-таки думает. На первый раз и это было уже неплохо.

В штабе дивизиона Кравцов встретил Володю Омельчука. Тот стоял около окошка с капитаном Базем и выпрашивал у него какой-то конденсатор.

— Ладно, так и быть, — сказал Базь. — Загляни завтра утром. Поищем. Не могу равнодушно выслушивать просьбы изобретателей.

Базь ушел, и Кравцов не удержался — показал Омельчуку письмо из редакции. Володя внимательно прочитал, повертел листок и вполне серьезным тоном произнес:

— Н-да… Будущие биографы знаменитого генерала-ракетчика Андрея Николаевича Кравцова уже могут записать: успех и слава сопутствовали ему с первых дней военной службы, но не вскружили голову…

— Тонкий намек? — подозрительно прищурился Кравцов.

— Просто шутка, Андрюша. — Омельчук взял его за локоть и повел к выходу. — А если всерьез, то надо гордиться. Гордиться и писать. И не очень спешить. Они же вот тут прямо пишут: «Сроком мы вас не ограничиваем». Отдежурим, понаблюдаешь за это время, кое-что проверишь…

— Понятно. Но и задерживать особенно тоже, по-моему, не стоит.

— Посоветуйся с Ясным.

Они вышли за проходную. Жаркий июльский день был уже на исходе, солнце остывало на западе, низко над горизонтом, и голые серые холмы вокруг пламенели в его алом закатном свете. Далеко внизу, в долине, длинно прогудела перед переездом электричка…

Кажется, только сейчас Кравцов почувствовал, что устал. Но ничего, усталость — это ерунда. Даже приятно. Главное, что все потихоньку начинает входить в норму. Еще урегулировать бы дела дома, и тогда будет штиль и безоблачность.

— А я, знаешь, Христиновку свою сейчас вспомнил, — сказал Омельчук. — У нас там кругом пшеница, вдоль дороги молодые дубочки растут… Вот осеннюю инспекторскую сдам, посажу кого-нибудь вместо себя в кабину, хоть того же Иваницкого — и в отпуск