Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
— Думаем утром написать о них в боевом листке, — добавил к словам командира расчета Бойченко. — Все-таки поощрение.
Кравцов хотел сказать, что поощрять и наказывать лучше после дежурства, но передумал: пусть похвалят. Солдатам, особенно молодым, это всегда приятно. Он вспомнил, как эти двое — Ковальчук и Заремба — стояли в строю батареи: не мигнули, не повели глазом.
— Правильно, правильно, — согласился он. — Если заслужили, чего ж… Молчанов-то не возражает?
— Не возражаю, товарищ старший лейтенант.
Кравцов обошел всю стартовую позицию. На шаг позади его почтительно сопровождали командиры взводов. Петя Бойченко все время молчал. Только отвечал на вопросы, и отвечал очень казенно, какими-то чересчур заученными, холодными фразами, как отвечают человеку, когда между ним и тобой легла незримая полоса отчуждения.
Оно тяготило обоих, это отчуждение. И Кравцов, кажется, начинал понимать, что дело тут в принципиальном подходе к некоторым вещам, и в частности к этим злополучным секундам, по-настоящему заговорить о которых заставил случай с Белобородько.
К укрытию первого взвода они вернулись вдвоем, остановились.
Над стартовой позицией стояла звенящая вечерняя тишина. Почти полная луна, оранжево-дымная и огромная, висела низко над горизонтом на востоке, и от ее света медным, тусклым блеском отливали дальние, пустынные холмы.
— Вы что, обиделись на меня, Бойченко? — мягко спросил Кравцов, взглянув командиру взвода в лицо. В лунном свете оно казалось сейчас неживым, блестели только глаза.
— Нет. Какая обида? — Бойченко закусил нижнюю губу. — Нет, ничего.
— Что ж… Я рад. Значит, порядок?
— Пока порядок. Но в нашей жизни проблемы всегда найдутся, товарищ старший лейтенант. Живые люди.
— Точно.
«А у него характер! — думал Кравцов, возвращаясь к себе в кабину. — Тут на ура не возьмешь. Нужно с подходом».
Не торопясь, знакомой тропкой поднялся на залитый лунным светом пологий холм. Вокруг стояла теплая, пахнущая степью тишина; только опять снежно поскрипывали под сапогами мелкие, истертые почти в пыль камешки. Далеко внизу, в долине, басовито и длинно прогудела электричка. Кравцов представил себе ее неуютные, скупо освещенные, полупустые вагоны, постукивающие на стыках, дремлющих поздних пассажиров, такую же, как вот здесь, лунную серебристую тишину за открытыми в ночь окнами. «После дежурства в первое же воскресенье поедем с Валей в город. Обязательно. Надо развеяться и мне, и ей. Иначе… Иначе все это может очень плохо кончиться».
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
1Валентина перерыла весь свой туалетный столик, но не нашла ни одной таблетки пирамидона. Зайти к Лагутиным? Не хочется, но придется — голова просто раскалывается. А у них почти всегда есть любое лекарство, как у большинства пожилых людей.
Она сняла с головы клетчатый шерстяной шарф, бросила его на кровать, кое-как причесала волосы, затянула пояском халат.
— Да, да, пожалуйста, — услышала она за дверью Лагутиных в ответ на свой осторожный, нерешительный стук.
— К вам можно?
— Заходите, Валя, пожалуйста.
Антонина Петровна была в комнате одна.
— Я на минутку, — болезненно поморщившись, сказала Валентина. — Добрый вечер.
— Добрый вечер. Садитесь.
— Выручите меня, пожалуйста… Таблетку пирамидона или анальгина.
— Сейчас что-нибудь найдем. Садитесь.
Маленькая, очень подвижная, несмотря на свои годы, жена Лагутина встала навстречу Валентине, легонько и приветливо обняла ее за плечо, подвела к дивану. Отказаться от приглашения сесть было теперь уже неудобно.
Привычно поправив руками волосы, Антонина Петровна подошла к двери в смежную комнату, откинула тяжелую занавеску:
— Леночка, поищи, пожалуйста, в тумбочке пирамидон. Или даже лучше пирамидон с анальгином.
— У тебя болит голова?
— У Вали, не у меня.
Леночка сухо ответила:
— Хорошо. Сейчас.
Ее голос показался Валентине неприятным и злым. Ерунда! Не нужно обращать, внимания. Если на все обращать внимание, не хватит нервов.
Она взяла лежавший на диване томик «Анны Карениной», стала машинально перелистывать.
— Я в молодости тоже часто страдала головными болями, — мягко сказала Лагутина, садясь за стол напротив и глядя на Валентину выцветшими зеленоватыми глазами. — Пока не родился Володя… Потом все как рукой сняло.
Валентина недоверчиво улыбнулась:
— Разве это имеет значение?
— Не знаю. Я просто рассказываю о том, что было. Но, возможно, и имеет…
Она смолкла, услышав за спиной шаги дочери. Леночка появилась в комнате холодная, величественная, с непроницаемым лицом. Сухо сказала жене Кравцова «Добрый вечер!», положила на стол коробочку с лекарством:
— Пожалуйста.
— Спасибо, Лена, — очень натянуто улыбнулась Валентина.
— Не стоит. Пожалуйста.
— Ты что-то не в настроении, — взглянула на Лену мать.
— Нет, ничего… Извините.
Она вышла.
— Сейчас я дам вам запить, — сказала Антонина Петровна. Подошла к буфету, налила из графина полстакана воды, подала Валентине. — Если не поможет, перед сном примите еще таблетку.
— Спасибо.
— Андрей Николаевич, наверно, дежурит? — спросила Лагутина, снова садясь. — Его не видно весь вечер.
Валентина кивнула:
— Да, ему, как всегда, посчастливилось — на воскресенье. Ни одного выходного дня не бывает дома. Мне казалось, что офицеры более свободные люди. Рабочий день по закону, как у всех. На самом же деле…
— Тридцать лет назад мне, Валечка, тоже так казалось. А попали мы с Федей знаете куда? В Кушку!
— А! В школе учат: Кушка — самая южная точка нашей страны… Помню.
— Совершенно верно. Вы можете представить себе, что это была за жизнь. Я чуть не заболела манией преследования. — Антонина Петровна засмеялась. — Мне казалось, особенно по ночам, что меня