Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

В кабинет Ясного он вошел с твердым решением высказать всю правду сейчас, здесь же, не отступая, если только речь опять зайдет о проверке. «Будь что будет! А то… а то на сердце как камень. Искать дальше удобного случая нет смысла. И тянуть — тоже. Выскажу при всех. Здесь все коммунисты, поддержат. Я же имею право высказать свою точку зрения!»

Офицеры рассаживались молча, не глядя друг на друга — и в этой непривычной тишине было что-то тягостное, словно люди собрались разбирать какое-то неприятное и не очень приличное дело.

Кравцов сел за узкий длинный стол рядом с Омельчуком — как раз напротив майора Долгушина. Замполит был очень спокоен, сидел, поглаживая рукой свои редкие, выгоревшие на висках волосы. «А у него, оказывается, уже седина, — удивился Кравцов. — Первый раз вижу. Еще молодой — и уже седина…»

Командир дивизиона был как будто не в настроении — хмурился, без нужды перелистывал книжечку блокнота-шестидневки.

— Все? — наконец поднял он голову.

— Все, товарищ майор, — доложил начальник штаба.

— Тогда начнем. — Ясный встал. — На последнем служебном совещании было объявлено, что в период с двенадцатого по четырнадцатое нас будут проверять представители округа. — Он говорил жестко и очень четко. — Считаю своим долгом… своим партийным и офицерским долгом, — уточнил командир дивизиона, — признать, что это сообщение было с моей стороны грубейшей и непростительной ошибкой.

Никто не пошевелился. Только, кажется, Омельчук исподлобья покосился на Кравцова да майор Долгушин начал медленно и мягко барабанить коричневыми от загара пальцами по вытертому зеленому сукну стола.

«Вот оно что! Вот для чего командир дивизиона созвал нас!» — Кравцов глядел на Ясного во все глаза и, казалось, еще не верил в то, что секунду назад услышал. Да ведь это же… это же — победа над самим собой, над собственным тщеславием, которое, иногда сильное, иногда едва заметное, тайное, живет в каждом человеке и непременно — в людях с характером Ясного. Прежнее чувство влюбленности в командира дивизиона опять вернулось к Кравцову. Он опять уже не видел в нем ни одного изъяна, ни одного недостатка и от этого был счастлив.

Ясный продолжал:

— Прошу вас считать, что такого предупреждения не было. Я доложил обо всем командиру полка и через него добился отмены этой проверки, иначе… Иначе ее результаты были бы практически фиктивными. Занятия проводить по расписанию, особое внимание — на подготовку к дежурству и к проверке на допуск лиц, впервые включенных в боевой расчет. У меня все. Прошу в подразделения. Старший лейтенант Кравцов, задержитесь, пожалуйста.

Командир дивизиона встал из-за стола, толчком руки распахнул окно, обернулся. В кабинете, кроме них двоих, больше никого не было. Последним вышел Долгушин, неслышно прикрыв за собой дверь.

— Вы давно хотели мне что-то сказать, да вот разговора у нас все как-то не получалось: то одно, то другое… — Ясный посмотрел на часы: — Двадцати минут нам хватит?

Кравцов не выдержал его прямого ждущего взгляда, отвел глаза в сторону:

— Ничего, товарищ майор. Спасибо. Когда-нибудь потом. Это не спешно. Когда-нибудь потом…

— Ну смотрите. — Казалось, командир дивизиона обиделся. — Вам видней. Не настаиваю. Как насчет предложения Омельчука? Разобрались?

— Надо проверить во время боевой работы. Вы разрешите?

— Разрешу. Во время дежурства выберем часок-другой. И проверим. Договорились?

— Есть!

Весь этот день у Кравцова было отличное настроение. По многим причинам, и в первую очередь потому, что майор Ясный опять стал таким, каким он его привык и всегда хотел видеть — образцом для себя.

Настроение было отличным и потому, что Кравцов получил из журнала «Вестник противовоздушной обороны» предложение написать статью. Письмо из редакции передал ему штабной писарь Запевалин.

— Видать, важное, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — Из Москвы.

— Сейчас поглядим.

Запевалин был парень любопытный, охочий до всяких новостей, и Кравцов невольно усмехнулся, видя, как тот топчется на месте и не уходит: авось старший лейтенант поделится с ним свеженькой новостью.

— Спасибо, Запевалин, ты свободен, — наигранно-простодушно кивнул ему Кравцов.

У писаря мгновенно покраснели большие оттопыренные уши, он вяло сказал «Есть!» и неохотно загромыхал, ботинками по каменной лестнице на второй этаж казармы.

Письмо было коротким:

«Уважаемый Андрей Николаевич! Редакция нашего журнала ознакомилась с материалом, опубликованным в газете «Красная звезда», и обращается к Вам с просьбой: в небольшой (12—15 стр. на машинке) статье поделиться опытом боевой подготовки расчетов Вашей батареи с учетом современных требований. Особое внимание обратите на временны́е показатели — фактор времени, как Вам, несомненно, известно, играет очень важную роль в повышении боевой готовности подразделений, особенно — того рода войск, в котором Вы служите…»

Кравцов сложил письмо вчетверо, сунул в карман гимнастерки. Приятно, ничего не скажешь. Нет и году, как он на батарее, а его опытом уже заинтересовались в Москве. Значит, не все так уж плохо, как иногда кажется. Направление верное, а это — самое главное.

Ну что ж, теперь на минутку в штаб, уточнить завтрашнее расписание — и домой. Сегодня, кажется, он придет вовремя впервые за последние две недели. И сегодня же надо подумать о статье.

Выйдя из казармы, Кравцов увидел в курилке одинокую фигуру Геночки Щеглова. Тот, видно, ждал именно его — сразу поднялся, одернул гимнастерку, пошел навстречу. Остановился в трех шагах, грациозно вскинул руку к широким полям панамы:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

У него был чуть хриплый, какой-то вроде сдавленный голос, темные глаза не мигая глядели в лицо командира батареи.

— Обращайтесь, — сухо сказал Кравцов.

— Прошу разрешить… Прошу допустить меня к боевому дежурству.

— Вы обращались по этому поводу к командиру взвода?

— Да. Он разрешил обратиться к вам.

— А вы знаете, Щеглов, за что вас отстранили?

— Знаю. Понимаю, что виноват. Разрешите объяснить?

— По-моему, все ясно и так, —