Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

Потом все офицеры дивизиона расписались в специальном журнале — дежурство принято. Кравцов ставил свою подпись вслед за капитаном Базем. Расписывался и вспоминал (он всегда вспоминал это, принимая дежурство): с таким же чувством расписывался он в тот далекий осенний день, когда принимал присягу.

Двое дублеров во взводе Бойченко, впервые заступавшие на боевое дежурство, не очень волновали Кравцова: одно дежурство для любого ракетчика всегда бывает первым. От этого никуда не уйти. Конечно, Белобородько (да и Щеглов) намного опытнее этих новичков. Но и эти ребята неплохие. Ковальчук — красивый, чернобровый мальчик с синими глазами. А Заремба — сильный, носатый парень какого-то неопределенно-угрюмого вида. Технику в объеме своих обязанностей знают оба — Кравцов видел, как они работали на тренировках с макетом ракеты. Правда, тут не макет, а ракета, настоящая, боевая, и пускать ее в случае чего придется не условно, а по настоящей цели, по самолету-нарушителю, если он появится в зоне огня. Новички могут растеряться. Но командир у них — Молчанов. А там, где Молчанов, там всегда был, есть и будет порядок. Проверено, и не один раз.

Он вышел из своей кабины и мимо окопа молчановской установки пошел на станцию разведки и целеуказаний проведать Омельчука. И кое о чем поговорить.

Слепящее глаза солнце уже склонялось за черные горбатые холмы, но жара не спадала. В недвижном, горячем воздухе висел усталый стрекот кузнечиков. Около машины станции наведения, с теневой стороны, стояли майор Долгушин и недавно прибывший техник — долговязый, неразговорчивый лейтенант, не то Сидоров, не то Свиридов. О чем они разговаривали, Кравцов не слышал — прошел мимо, лениво подняв руку к козырьку фуражки.

В кабине у Омельчука было жарко и полутемно — горел только верхний плафон. За операторским пультом сидел напарник и дружок Бориса Иваницкого сержант Крахмалев, паренек неприметный и тихий, но оператор второго класса. Кравцов улыбнулся: Володя хитер, Иваницкому дал сейчас отдых, бережет его к ночи, ночью обстановка все-таки тревожней, требуется большая внимательность и настороженность.

Омельчук стоял в углу кабины и возился с чем-то в приборном шкафу. Кравцов протиснулся к нему между стеной и вращающимся креслом, добродушно, по-приятельски усмехнулся:

— Какую техническую проблему решаешь?

— Да так, — не повернув головы, ответил тот. — Что-то один нолик дрейфует. Вчера на регламентах все отрегулировали. А сейчас дрейфует. — Омельчук помолчал. — Ага! Попался!.. И к чему надо было усложнять эту схему! Если ее хорошенько перетрясти, тут три лишних конденсатора и одна катушка… Как у твоих?

— Как всегда. Взаимную закончили.

— Новички?.. Дублеры-то есть?

— Ничего. Привыкают. Боевое дежурство — школа хорошая.

— Точно! — кивнул Омельчук, мягко замыкая какой-то контактор.

Отсветы монотонно гудящих высоковольтных выпрямителей освещали его мокрое, потное лицо снизу, и оно было сейчас грубо рельефным: нахмуренные, почти сросшиеся у переносицы брови, внимательные немигающие глаза, коричневые загорелые скулы, упрямый подбородок.

— Включил бы вентилятор, — сказал Кравцов.

— И то правда. Крахмалев!

— Есть.

Оператор чем-то щелкнул — и в кабине, нагретой солнцем, стало как будто прохладней.

— Ну и жарища! Удивляюсь, как аппаратура выдерживает!

— Приборчики прочненькие, — ласково ответил Омельчук, захлопывая дверцы шкафа. — Выдерживают.

— Выдерживают, — механически повторил Кравцов и, чуть помедлив, негромко, но решительно спросил: — Слушай, Володя: о чем ты тогда с Ясным говорил?

Омельчук обернулся:

— Когда?

— Да на другой день после совещания. Опять, что ль, обо мне?

Омельчук обернулся, посмотрел ему в глаза, сказал очень спокойно:

— Нет. У нас, Андрюша, был чисто партийный разговор… В общем, по партийным делам. Поговорили хорошо.

— Я тоже хотел с ним поговорить. Насчет проверки.

— А-а! — неопределенно протянул Омельчук. — Ну и что? Поговорил?

— Нет. Теперь ни к чему.

— Зато я поговорил. И он сам добился, чтобы проверку отменили. Через командира полка. Ты же слышал. Иначе, Андрюша, нельзя. — Омельчук достал платок, вытер потное лицо. — Иначе мы все выглядели бы оч-чень некрасиво. Пошли, что ль, покурим?

Они вышли из кабины. Омельчук бросил на землю плащ-накидку, весело кивнул:

— Сидай. Добрые люди говорят, что в ногах правды нема.

Кравцов сел, взял из протянутой Омельчуком пачки сигарету, прикурил от его же спички.

— А теперь рассказывай, — не сказал, а скорее приказал Омельчук.

— Нечего.

— Свежо предание…

— Серьезно, — перебил его Кравцов. — Так зашел. Посмотреть, как живешь.

Это была неправда. Он хотел поговорить о многом. Как быть с Валентиной? Что делать со Щегловым? Посоветоваться насчет статьи. Но уже по дороге сюда решил: это — слабость, он справится со всеми своими проблемами сам, у Володи хватает дел и без него. А он справится сам, не маленький и к тому же еще с детдома привык больше полагаться на себя.

Солнце уже зашло и небо было густо-синим, когда Кравцов возвращался к своим стартовикам. Прямо над антенной радиолокатора сверкала крупная одинокая звезда. Еще не остывшая от дневной жары земля дышала зноем. Потрескивали вокруг невидимые кузнечики. Черное продолговатое облако в западной части неба, похожее на огромную рыбину, недвижно стояло над холмистым горизонтом.

Он пошел короткой дорогой — по косогору. Под ногами шуршала иссохшая, ломкая трава, мелкие камешки. Пахло горечью редких, пожухлых цветов и земляной пылью.

Возле укрытия первого взвода, тихо разговаривая, сидели двое. Увидев его, поднялись Молчанов и Петя Бойченко. Рядом с командиром стартового расчета лейтенант выглядел хрупким, изнеженным мальчиком.

— Вольно, — кивнул Кравцов, выслушав короткий, несколько торжественный доклад Бойченко. — Как новички?

— Как в раю, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся Молчанов. — Очень довольны, что их к дежурству допустили. Все работы провели не хуже «старичков».

Кравцов простил ему эту маленькую вольность — он уважал Молчанова за его простоту, за крепкую командирскую хватку, за прямой и открытый характер. Старший сержант всегда держался с достоинством, перед начальством