Что мы можем знать - Иэн Макьюэн
— Стрижи.
— И ты сам как-то говорил, что Бланди был не в силах отличить лютик от одуванчика.
— Это здесь ни при чем. «Корона» где-то есть.
— Ее больше нет, Том!
Мы повторяли этот разговор так часто, что он превратился в своего рода ритуал. Она хотела только одного: чтобы я был счастлив. Я соглашался, что слишком много жалуюсь на наш обедневший мир. Он беднел всегда, но люди как-то это терпели. А если она считает, что опус Бланди исчез, — что ж, я найду его, опубликую и докажу, что она неправа. На это она отвечала, что поздравит меня от всей души и будет очень рада, что оказалась неправой.
— Им придется сделать тебя профессором, — добавляла она.
— Тебя тоже, если напишешь введение.
В тот период, поздним летом 2120-го, работать мне было легко и приятно. Я отбросил теории и догадки, положился на везение и прочесывал свой материал случайным образом, не слишком надеясь обнаружить что-нибудь ценное, но черпая удовольствие в других умах, других временах и постоянстве человеческой натуры на фоне радикальных внешних перемен. Она трогала меня, эта древняя будничная переписка Вивиен и Фрэнсиса с гипнотическим отсутствием знаков препинания, явно не предназначенная для посторонних глаз: «я у прачечной ты где?» — и мгновенный отклик: «сейчас буду зонтика нет». Так Фрэнсис с Вивиен искали друг друга в грозу перед тайным свиданием в оксфордширском городке Тейме в 2002 году.
В 2009-м Фрэнсиса вызвали на плановую колоноскопию, и он не мог оторваться от экрана, наблюдая, как камера скользит по его «коралловым потрохам». Его очаровало лекарство под названием фентанил. Потом, прихлебывая чай в комнате отдыха, он сделал заметки к стихотворению об этой процедуре и завершил его на следующий день. Гарри Киченер, которому он показал эти три катрена, посоветовал спрятать их в стол. Бланди ответил по электронной почте: «Согласен. Теперь, когда действие волшебного снадобья кончилось, я вижу, что мои стихи дерьмо во всех отношениях. Но знаешь что, Гарри? Все должны делать колоноскопию каждый день». Ни этого стихотворения, ни заметок к нему в архиве нет.
Еще улов. В 1997-м Перси отправил свой первый имейл. «Надеюсь, ты его получишь. Я легко могу нажать что-нибудь не то. Но все равно, первым делом хочу сказать: люблю тебя». Вивиен, уже набившая руку, отвечает: «Получила! Отлично справился, милый, и ура. Нам не придется больше лизать марки. Я тоже тебя люблю». В 1999-м пришло письмо от невролога — так совпало, что он был скрипачом-любителем и купил себе скрипку у Перси. «Пришли ваши снимки. Волноваться не о чем. Пожалуйста, позвоните мне завтра утром с 7 до 8».
В 2012-м я поехал с Вивиен на шопинг. Она отправилась из Амбара в Оксфорд, чтобы купить себе «отличную рукодельную плиссированную юбку» за полцены в магазине, который назывался «Аннабелинда». Вивиен написала Рейчел: «Было шампанское. Все одновременно веселые и грустные. Кто-то плакал. Этому славному магазинчику сорок один год — а послезавтра он закрывается!»
В 1997-м клиент пишет Перси: «Наконец-то (спасибо вам!) первый выход с ней на публику, Бетховен, Третий Разумовского[33], в Холиуэльском концертном зале[34]. Мистер Грин, она такая теплая, такая живая и отзывчивая! Я еле удержался, чтобы не подпевать этому изумительному существу у меня в руках. Когда вам попадется кто-нибудь побогаче меня, смело берите с него вдвое больше. Вы бог!»
Двое мужчин сходят с ума по Вивиен. В 1996-м захлебывающееся бумажное письмо Перси (копирую из архива Вивиен): «Что случилось? Все время думаю об этом, чувствую это, переживаю заново. Утром не мог работать. Так чудесно, невероятно, приехать в это новое место с тобой. Еще раз, пожалуйста. Сегодня?» Потом 2002-й, открытка в конверте, Вивиен от Фрэнсиса, копирую из его архива: «Все время думаю о тебе. Похоже, я свихнулся. Куда это заведет? Я должен тебя увидеть».
Были любовники и раньше, в том числе юрист по имени Родерик, а до него студент-аспирант, Тед. Вивиен сохранила только по одному страстному письму от каждого. У Бланди случались приступы ретроспективной ревности, и ей приходилось соблюдать осторожность. Но письма и записочки Перси она рискнула оставить. Мне попалась фотография Вивиен в двадцать с небольшим. Стрижка боб, кремовая блузка и короткая белая юбка, под мышкой три толстые книги. Она стояла на лужайке колледжа, за спиной река — наверное, Черуэлл. В ее взгляде сквозили озорство и вызов, в ее позе с игриво выставленным бедром — то, что она не прочь поразвлечься.
В долгие летние дни за обеденным столом, когда Роуз уходила в библиотеку, я откидывался на спинку стула и грезил. Вивиен была дерзка, ее желания — сильны. Можно ли сказать, что она красивее Роуз? Нет. А умнее? Вряд ли. Но она главная героиня истории, которую я пытаюсь разгадать. И мне она ближе всех. Бланди привлекал меня, но в то же время и отталкивал. Гарри Киченер не нравился своим эгоизмом. Перси был симпатичен, но на нем лежало проклятие, и его мир не включал в себя «Корону». Вивиен знала, где поэма — моя поэма. Вот мы бок о бок на этой лужайке. Сзади, по реке, тихо скользят плоскодонки. Я беру ее за руку, мы обмениваемся легким пожатием, и она рассказывает мне, куда спрятала мою поэму.
С моей стороны было страшной ошибкой сказать Роуз, что мне нетрудно представить, как я влюбляюсь в Вивиен и женюсь на ней. Нашему браку едва исполнился месяц. Я проявил бестактность, а Роуз оказалась не в духе и отреагировала хуже некуда. Я попытался дать задний ход, но только еще больше испортил дело. На то, чтобы вернуть ситуацию в состояние, предшествующее моему опрометчивому признанию, понадобился целый день и множество покаянных слов. Но весь следующий год при малейшем намеке на размолвку она тут же ядовито замечала, что мне было бы приятнее с Вивиен Бланди. Неважно, что Вивиен уже восемьдесят лет как умерла: теперь Роуз знала, что не соответствует моему идеалу жены. Поэтому, заговаривая о своих исследованиях, я старался не упоминать имени Вивиен. В результате она словно ожила, сделалась нашей соседкой и сослуживицей, и притом моей бывшей любовницей, по-прежнему милой моему сердцу. Вивиен посещала меня в моих полуденных грезах. Это я, а не Фрэнсис, ехал в Тейм под проливным дождем, трепеща от сладостного предвкушения. Обида Роуз не была беспочвенной.
Но мы с Роуз жили счастливо, и мне не следует преувеличивать наши трудности. Точнее, мои. Это было настоящее счастье, порой переходящее в экстаз, и мы не однажды говорили друг другу, как изменил и вдохновил нас тот памятный заплыв. Вплоть до второй недели ноября мы купались ежедневно. Роуз заканчивала текущую работу и была очень довольна собой. Ее статья изобиловала хорошими идеями и уместными цитатами. Роуз убедила меня в том, что даже в годы зарождения Деструкции ее нельзя было осмысливать в литературе с помощью реализма. Это не отвечало масштабу проблемы. Я тоже был доволен, копаясь наобум в своих необъятных материалах, вылавливая оттуда разные мелочи для дальнейшего обдумывания и надеясь, что ГИИ, искусственный интеллект под контролем особой государственной службы, — я собирался прибегнуть к его помощи, — подскажет мне, в каком направлении двигаться дальше. Я уже решил опять съездить в Сноудонию. Во всем том, что не касалось работы и любовных утех, между нами тоже царило согласие — мы поддерживали друг друга добрым словом и полезным советом, читали друг