Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Чтобы заинтриговать нашу молодую аудиторию, мы собрали сцены общественного и военного хаоса. Гигантский авианосец США пылает в Тайваньском проливе, кренясь, уходит под воду, матросы прыгают с палубы; бомбардировщики уничтожают центр по разработке ИИ в десяти милях от Пекина; в северной Европе зияет огромный карьер — одна из многих неудачных попыток отыскать залежи редкоземельных металлов.

Мы разослали ребятам оповещение, предупредив, что курс не факультативный, а обязательный. В четверг, в два часа дня, мы с Роуз уже сидели бок о бок перед полукольцом из пятидесяти восьми человек. Поскольку идея принадлежала Роуз, она начала вступительную речь. Я тем временем следил за лицами студентов. Ребята молчали, слушали внимательно, однако мне показалось, что они напряжены и как-то странно неподвижны. Роуз говорила теплым непринужденным тоном. Письменная работа будет короткой, заверила она. Их богатый опыт знакомства с ГИИ означает, что они пришли сюда с инсайдерской информацией, уже привыкшие к регулярным контактам с машиной, как будто бы обладающей сознанием. Тут она отвлеклась на пару замечаний о том, как важно уметь мыслить исторически и как опасно для общества потерять память. То же самое справедливо и для отдельных личностей. Она была опытным лектором и не выглядела смущенной, когда сделала паузу, чтобы окинуть аудиторию взглядом и оценить ее молчание. По сути, установить свой контроль над ней.

— Пока все ясно?

Никто не подал голоса, но в комнате возникло легкое шевеление и шелест. Роуз сделала вид, что приняла это за ответ. За десять минут она изложила краткую историю информатики, начав с Антикитерского механизма, созданного примерно в двухсотом году до нашей эры, одного из первых аналоговых компьютеров с хитроумными шестернями и циферблатами. Его выловили из моря в 1901 году и потом много лет изучали и реконструировали. По-видимому, он использовался для предсказания затмений и других астрономических событий. Затем она перешла к вычислительным машинам Бэббиджа и Лавлейс, потом к Тьюрингу и последующему «холодному» периоду в развитии искусственного интеллекта, когда оно буксовало из-за бедности теоретической базы. Студенты по-прежнему сидели тихо, но я чувствовал: что-то назревает. Я увидел, как один паренек вышел, и записал его имя. Роуз тоже это заметила, но спокойно продолжала говорить. Наконец люди поняли, сказала она, что для создания искусственного интеллекта не надо имитировать человеческий мозг. Обнаружилось, что можно искать зачатки сознания в творении нашего мозга, а именно в интернете. Позже квантовая вычислительная техника и прорывы в сфере программирования привели к возвращению сброшенных со счетов нейросетей. Но тут глобальный хаос остановил развитие.

Она повернулась ко мне.

— А теперь Том скажет несколько слов о пути к свободе.

Она задала мне удобный старт. ГИИ был хорошим примером. Когда полезное орудие становится необходимым, а затем подчиняет нас себе? То, что сначала выглядит освобождением, в какой-то миг оказывается порабощением. Хотят ли студенты, чтобы их ГИИ стал сознательным и более умным, чем они сами? Тогда их жизненные решения будут здравыми, ну а зависимость — полной.

— Выбор за вами. Мы обсудим это на очередной групповой дискуссии.

Я говорил в той же густой тишине, которую Роуз так уверенно игнорировала. Но вот кто-то в первом ряду полукольца поднялся с места. Раньше он где-то мне попадался, но мы не были знакомы. Мне смутно помнилось его странноватое лицо и то, что его фамилия звучала как второе имя. Дэвид Пол, Кристофер Реймонд или что-то в этом роде. Роуз говорила мне, что для студента-гуманитария он необычно умен. Я уже собирался сказать ему, что на вопросы отвечу позже.

— Простите, что перебиваю, Том. Я Кевин Говард, магистрант. Меня выбрали, чтобы сделать короткое заявление от лица группы.

Я вспомнил. Этот рот — идеальный неповторимый розанчик, который казался еще ярче на бледном лице, гладком, как у ребенка. Парнишка был заметно ниже среднего роста. Меня так заворожил его вид, его явная уязвимость, что мне не хватило духу попросить его сесть.

Он взглянул в свои записи.

— Роуз просила нас подумать о власти, которую ког­да-то имели над интернетом частные компании. И вот что мы думаем по этому поводу. Каждый день нам рассказывают о Наводнении, о темных временах и тогдашнем идиотизме, о потеплении, на которое люди не отреагировали должным образом, и так далее, об их дурацких войнах, о животных, которых они поубивали, и о том, как много значил для них цвет кожи. Снова и снова. Недоумки из далекого прошлого. И еще, конечно, их неоновые бульвары, гамбургеры и ночная жизнь. Давным-давно, когда наш остров был раем длиной в тысячу миль, можно было пойти гулять и увидеть этих, как их там... ежей!

Раздался смех. Говард смотрел на меня в упор. Бесспорно, у него была харизма, некая вызывающая самоуверенность. Обремененный видом столь лучезарной невинности, он не желал, чтобы с ним обходились как со смышленым ребенком.

— Мы говорим: хватит, большое вам спасибо! Довольно твердить нам о том, что мы якобы потеряли. Мы не хотим больше слышать о войне, которую затеяла компьютерная программа сто лет назад. Или о тысяче моряков, которые спрыгнули с тонущего корабля на съедение акулам. Нам хочется говорить о том, что происходит сейчас, о том, что у нас есть, а не о том, чего нет, о том, на что мы можем надеяться и кто думает о будущем сейчас, а не тогда.

Происходило еще кое-что, чего я не заметил. Мое внимание было целиком поглощено Говардом. Пока он говорил, студенты демонстративно покидали аудиторию, как театральную сцену, — один за другим, с интервалом в несколько секунд.

— В общем, меня попросили сказать вам вот что. Мы устали от вашей горечи и ностальгии. Мы живем здесь. Наше будущее больше вашего, и это то, о чем мы хотим говорить. Так что простите великодушно, Роуз, простите великодушно, Том. Нас не интересует умение исторически мыслить и исковерканное прошлое, и мы не будем ходить на ваш курс.

Кажется, в его голосе прозвучало сожаление. Он сел и дождался, пока из комнаты выйдут последние несколько студентов. Потом встал и, опустив голову, поспешил за ними, а мы остались сидеть рядом перед пустыми стульями, не в силах ни взглянуть друг на друга, ни заговорить.

Я покинул Саут-Даунсскую гавань в восемь утра. Паром перевез меня на пристань Болл-Хилл в плотном тумане, какой бывает ранней осенью. Там я сел на электровелосипед и к полудню был уже в порту Мальборо. Туман рассеялся лишь отчасти и словно смягчил обычную портовую суету. Суда ждали, пока вода поднимется. Проливы кое-где заилились, а раздобыть драги, как и любое тяжелое промышленное оборудование, довольно сложно. Судну с осадкой побольше остается только ждать прилива. Я скоротал время в пабе, делая заметки и прихлебывая травяной чай, сдобренный местным ромом из свекловичного сахара. Через полтора часа я отправился искать паром, идущий в Сноудонию. Найти его удалось не сразу: он стоял на причале за огромной двухмачтовой баржей. Паром приводили в движение четыре маленьких электромотора, и на борту я выяснил, что нам придется подождать еще два часа, пока не зарядятся аккумуляторы. Напряжение ночью было слабое. Я доплатил за узенькую койку и лег спать.

Уже который год мне в разных вариантах снился один и тот же сон, что с учетом моих пристрастий не вызывало удивления. После него я часто просыпался ободренным. Главным его элементом была поэма. Иногда я видел пергамент с нею и слышал, как ее читают