Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

сил на поэзию и прочие культурные развлечения. Все мечтали только об одном — выжить, и многим не удалось воплотить эту мечту в реальность. За прошедшие с тех пор годы наша численность упала с девяти миллиардов до четырех, и все-таки в нашем более спокойном, или анемичном, двадцать втором веке «Корона для Вивиен» по-прежнему драгоценна — мы, небезразличные, видим в ней талисман для уцелевших и обещание лучшего будущего. Поэма хорошо послужила истории, оставшись чистым листом.

Вскоре после того, как я снова переехал к Роуз, мне на глаза попалась стайка бабочек. Очевидно, этот взрыв пестрой мельтешни случается каждый год, но я никогда его не замечал. Однажды на вечерней прогулке я увидел, как собака в прыжке поймала зубами желто-коричневую крапивницу. Это меня потрясло, и я подумал, уж не являются ли переживания и тревоги за мир природы ранним симптомом старения. Дабы почтить память покойной, я выучил несколько простых названий: бархатница, чернушка, буроглазка. Я прочел о коротком жизненном цикле бабочек и узнал, что на всем нашем архипелаге насчитывается целых восемь их видов. Потом выяснил, что во времена Фрэнсиса и Вивиен здесь было пятьдесят семь аборигенных видов, и это снова напомнило мне, как оскудел наш мир. Ранним вечером, когда мы с Роуз шли по траве на пляж, у нас из-под ног вспархивали тучи бледных мотыльков — пальцекрылок. Грустно было позже прочесть, что многие другие июньские мотыльки, которых знала Вивиен, давно вымерли. Моя тема, неотступная, как навязчивая идея, поселила во мне странное недовольство. Оно свербит во мне не переставая — тихий и монотонный гул, шепот тоски. Наше чистое море с черепахами и стайками дельфинов, с гигантскими плантациями мягко колышущихся водорослей не в силах заглушить мысли о том, что Вивиен и ее современники плавали по морям, в которых обитали треска, хек, скумбрия, палтус, тунец, сайда, трехусый налим и десятки других вымерших рыб, чьи мускулистые имена нынче известны только единицам. Это мой Роберт Льюис Стивенсон, переходящий реку не по тому мосту. Одной ногой я стою в прошлом — а может быть, и двумя. Я живу там, в 2014-м или 2025-м, но не здесь.

Наверное, чтобы лишний раз себя помучить, я как-то совершил виртуальную экскурсию по оксфордскому книжному магазину — тому самому, что был за спиной у Вивиен, когда она пересекала улицу, направляясь на поэтический вечер Фрэнсиса Бланди. Свои товары магазин демонстрировал в 2018 году. По цифровым временным отметкам я установил, что в последний раз передо мной эту видеозапись просматривали восемьдесят три года назад. А ради чего было ее смотреть? Разве только чтобы расстроиться. Я расстроился еще сильнее, подумав об Оксфордском море и представив себе, как этот магазин, Шелдонский театр, Бодлианская библиотека и Брод-стрит покоятся в вечных сумерках глубоко под водой, и их известняковые стены медленно крошатся. Но сколько же сокровищ на полках и широких столах показала мне камера, зажатая в чьей-то дрожащей руке! И все свеженькие, недавно изданные! Я бродил по магазину в компании, как мне показалось, молодой и старательной ассистентки. В историческом отделе мне стало за нас стыдно. За один сезон они успевали сделать больше, чем мы за десять лет. Столько книг, солидных и увесистых, с яркими разноцветными обложками, на общие и узкоспециальные темы — и то же самое в отделах с биографиями, научно-популярной литературой и мгновенно устаревающими монографиями о том, кто мы такие, кем были и куда идем. Конечно, сплошь ошибочными, но завораживающими блеском своей интеллектуальной дерзости. Все эти книги сейчас можно вывести на экран в один миг, но с каким наслаждением я побродил бы там, среди стеллажей, чувствуя себя на гребне новизны, интереса и изобилия! В нашем университете средней руки, как и в лучших наших университетах, мы прозябаем в тени щедрого на идеи прошлого столетней давности. Его бархатницы и трехусые налимы — всего лишь грезы. Меня тянет прокричать из окошка нашей с Роуз квартирки на двенадцатом этаже: мы тоже щедры на идеи, мы тоже живем в открытом обществе! Но наше главное удовольствие — следить за регулярными бодрыми сообщениями о том, как наши доблестные спасатели подняли со дна очередные десять тысяч облепленных ракушками автомобилей для сталеплавильных заводов. Мы восхищаемся искусством наших инженеров, когда они создают простые новые телефоны из сложных старых.

Роуз изучает тот же период, но это ничуть не мешает ей радоваться нашему сонному безвременью. Она говорит, что дельфины и черепахи — это прогресс по сравнению с серединой двадцать первого века, когда океан переполняли медузы и вода в нем зацветала полями диаметром в тысячи миль. Она указывает на нашу безупречную бухту в окружении зеленых холмов с жилыми небоскребами. Разве это не прекрасно? Я соглашаюсь. С некоторой дистанции и вплоть до четкого горизонта море, пустое оно или нет, выглядит неизменным на протяжении многих столетий. Но я напоминаю ей о синдроме сдвига точки отсчета. Природа постепенно теряет свою красоту, но при этом незаметно деградируют и сами наши представления о красоте. Я был бы счастлив очутиться рядом с Вивиен, вышедшей из Амбара солнечным весенним утром 2008 года. Она с восхищением описывала местный пейзаж в имейле своей сестре. Но какую-нибудь леди эдвардианской эпохи[32], перенесшуюся на сто лет вперед, чтобы прогуляться с Вивиен, повергли бы в ужас густые заросли крапивы вместо полевых цветов на обочинах дорог и отсутствие заливных лугов, живых изгородей, вязов и пения кукушки. А рев восьмиполосной автомагистрали и гротескная вереница раскоряченных опор линии электропередач и вовсе показались бы ей воплотившимся кошмаром.

«Поэт-крестьянин» Джон Клэр — тот, кому Вивиен посвятила свою диссертацию, — был одним из немногих певцов природы, хорошо знавших свой предмет. Если бы и он перенесся на сто лет вперед, из начала девятнадцатого века в 1908 год, и совершил экскурсию по округе с той самой эдвардианской леди, то и у него случилось бы нервное потрясение. Рощи вырублены, пастбища с их полевыми цветами уничтожаются плугом, драгоценные болотистые угодья осушены, паровые машины изрыгают вонь, дороги и кишащие людьми города загажены конским навозом, сельская местность поделена на частные владения — весь старинный уклад жизни с его зверями и птицами принесен в жертву маммоне. В доиндустриальные времена точка отсчета дрейфовала медленнее. Римский центурион, перешагнувший через тысячелетие и угодивший в Европу тринадцатого века, удивился бы, обнаружив, что ее обитатели вырубили три четверти своих лесов. Но ему было бы плевать.

Когда мы спорили в очередной раз, Роуз сказала:

— Дело же не только в ежах, или что там еще пропало. Чтобы люди всерьез изменили свое понимание того, что такое благополучная жизнь, понадобилась аграрная, а потом и промышленная революция. За все приходится платить, и мы счастливее, чем компания Вивиен Бланди.

— Я нет.

— Потому что у тебя странное представление о счастье. Это не вымершая скумбрия, Том.

Я пропустил это мимо ушей и ответил, что исчезли три четверти биологических видов и что я не могу отнестись к этому спокойно. Эти животные и растения были нашими спутниками. Без них наше одиночество обострилось.

— Ладно, — сказала она, — сформулирую по-другому. Если бы ты был экологом и трудился над восстановлением исчезнувших видов, твое недовольство имело бы смысл, оно бы к чему-то вело. Но ты университетский преподаватель, как и я. От тебя ничего не зависит. Ты отравляешь себе жизнь просто так.

— Зависит. Я возвращаю в канон великую поэму о природе.

— Ты не знаешь, великая она или нет. И была ли она так уж важна, или это просто твой