Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

поджидала меня в архиве Гарри Киченера, однако пока я вынужден был признать, что пишу не о поэме, а о ее тени, и это меня удручало. Роуз мне сочувствовала. Мы только что искупались и ели принесенный с собой ланч, сидя в тени нашего эвкалипта. «Корона» — это исключение, сказала она, явно желая меня подбодрить. Важнейший культурный артефакт. Потом напомнила, как я однажды назвал эту поэму «аккумулятором грез», а в другой раз — «зеркалом эпох и всех их тревог». Моя задача, сказала она, состоит в том, чтобы описать эти грезы и тревоги, а не само произведение.

Я поинтересовался размерами ее наследства — хватит ли его, чтобы освободить нас от преподавания за гроши? Эта тема была для нее болезненной. На счету, который она никогда не проверяла, сказала Роуз, лежит «пятизначная сумма средней величины». Пятьдесят тысяч найр? Она отвернулась, и я понял, что лучше не спрашивать. В основном мы охотно помогали друг другу в работе. Но у нас был один неразрешенный спор, начавшийся еще до того, как мы открыли свою любовь. Роуз считала, что у меня искаженные представления о периоде, который мы изучаем. По ее мнению, я романтизировал конец двадцатого и первые десятилетия двадцать первого века. Я сдуру убедил себя, что живу не в ту эпоху. Я преувеличиваю витальность и красоту прошлого, будто не замечая его невежества, бессердечия и патологической жадности. Перенесись я туда, меня стошнило бы от отвращения. При виде такой тупости и бессмысленного транжирства я задохнулся бы от гнева или сошел с ума. Меня возмутили бы и тогдашние социальные медиа, владельцы которых преследовали в первую очередь свою выгоду вместо того, чтобы думать о служении обществу. А что ты скажешь, сердито продолжала она, о продиктованной корыстными интересами близорукости, или откровенной глупости, или криводушии, или порочности политических лидеров — выбирай сам, что тебе больше нравится, — и об идиотской покладистости, трусости или запуганности подвластного им населения? О безоглядной любви народа к автократам? Разве можем мы простить или игнорировать разорение, оставленное нам этими временами, отраву, которой те люди осквернили океаны, украденные ими леса, загубленные почвы и реки и Деструкцию, которую они признали, но не пожелали остановить? Все это сплошная выжженная земля, бездумное презрение к своим потомкам. Тот мир, куда меня так тянет, был лишь привилегированным уголком — Глостершир! А весь огромный мир вокруг шел на дно. Как я могу снова и снова заводить эту шарманку про телескоп Джеймса Уэбба?

Я напомнил ей о биологическом факте, установленном в столь ненавидимом ею двадцатом веке. Чем меньше остров, тем менее разнообразны населяющие его виды. Мы в своей стране живем на островах, и нам еще повезло, что наш длиной в тридцать восемь миль. Другие гораздо меньше. В культуре дело обстоит так же, как в биологии. Все мы думаем одно и то же. Все мы примерно одного и того же светло-коричневого цвета. Нам не хватает разнообразия! Нет борьбы идей и стилей жизни, или понимания жизни, нет противодействия замшелым догмам, согласно которым мы живем, нет ничего радикально нового и интересного, способного бросить нам вызов и подвигнуть нас на открытия. Если прошлое и не раздавило нас, то как минимум до смерти напугало. Наше главное достижение — отказ от войн. Мало повторять себе, что наши моря стали чище и в них возвращается жизнь, а наши острова выглядят на солнце зелеными и приятными. В этом нет нашей заслуги. Это результат коллапса цивилизации. Стоит людям убраться с дороги, как весь остальной живой мир начинает потихоньку возвращаться на покинутые рубежи и процветать. Что же касается наших университетов, то наши ученики ленивы, культура кормит их бессмыслицей, а мы, стареющие ворчуны, из года в год твердим все те же правила, священные заповеди, будто живем не в двадцать втором веке, а в пятнадцатом.

Я не возражал против того, что многие слова Роуз об изучаемом нами периоде справедливы. Его тяга к саморазрушению не имела себе равных. Заодно с собой он был готов погубить и будущее. Но это еще не составляло всей картины. Я знал, что Роуз любит литературу тех дней не меньше меня. Да, до золотого века, эпохи Мейбл Фиск, оставалось еще несколько десятилетий. Наш период был в лучшем случае бронзовым веком. Но его обитатели старались как могли. Те времена были изобильными, как реки в половодье. Несметные полчища поэтов, прозаиков и драматургов атаковали своих читателей, никогда не понимающих толком, что из всей этой продукции по-настоящему хорошо. Поэтому тогда велись громкие путаные споры, и это было прекрасно — демократия соревнующихся вкусов, хаос разнородности. Мне дороги их сумасшедшая музыка, капризы их моды, и тревожные фильмы, и серьезные труды — естественнонаучные, исторические, биографические. О, у меня длинный список: подвесные мосты, большие оркестры, уличные шествия и тысячи не похожих друг на друга музыкальных фестивалей, и садоводство, и кулинария, и потребность людей в праздниках, экстремальные виды спорта, исторические реконструкции, красочные гей-парады, рискованные эксперименты с ИИ, чувство юмора, безопасные самолеты, страсть к бессмысленным развлечениям. Сто тысяч зрителей на футбольном матче! Астронавт, играющий на Луне в гольф! А слышала ли она о сырных гонках? Четыре миллиарда человек смотрят, как...

— Довольно, Том.

— Ты хоть представляешь себе, какой вкусной и разнообразной была их еда?

— Это зависело от того, где ты жил и что мог себе позволить.

Я повторил ей снова. Лучших мыслителей двадцатого и двадцать первого века тревожил мир, влюбленный в войну и ее технологии, и они писали о нем хорошо. А мы... единственное, что мешает нам вцепиться друг другу в глотки, — это морская вода и недостаток металлов для того, чтобы изготовить приличное оружие.

Мы слишком часто ходили по этому кругу. Голоса мы не повышали — у нас, островитян, нет такой манеры. Но я полагаю, что наши споры все же оказали на нас некоторое взаимное влияние. Я постепенно свыкся с мыслью, что выбранный нами период можно рассматривать как канализационную систему. Пожалуй, я не захотел бы в ней жить, но мне хотелось, чтобы Роуз признала в ее трубах шедевры производственного дизайна и инженерного искусства.

Через девять дней был закончен мой текст из трех с половиной тысяч слов — введение к тому, что я называл своим «репутационным эссе». В нем я обещал исследовать призрак поэмы, живущий у людей в сознании, но все же рискнул выразить уверенность, что поэма существует. Роуз прочла мое сочинение. На следующий день она поделилась со мной своими мыслями.

— Том Меткаф, ты проверил все сохранившиеся письма, пожелания и распоряжения главных и второстепенных действующих лиц, а также их детей. Ты изучил документы Вивиен и то, что осталось от архивов агента Бланди и его издателя. Ты просмотрел современную им прессу, уйму интернет-материалов, горы научных работ.

Все верно. Я спускался в эти кроличьи норы, так же как и многие другие ученые. Мы читали завещания Вивиен, Рейчел, Питера, жены Питера Джессики и их детей Бэзила и Кирстен, Джейн и Гарри Киченеров и их детей Сюзанны и Ральфа, Криса и Гарриет Гейдж и их детей Тодда, Лоры и Джека. Совет Роуз был прост. Хватит сходить с ума. Я искал, другие искали. Поэмы больше нет. Надо это принять. Передо мной серьезная задача — написать биографию несуществующего труда, чья репутация не умерла и по сию пору. Такова сила литературы, и такова моя цель. Я не пытался спорить. И тем не менее я не мог оставить свои тайные надежды, основанные на одном разумном соображении и одной возможности. Вивиен слишком горячо любила стихи, чтобы предать эту