Герой поневоле - Николай Бирюздин

Кто? Первым в голове встал дядя. Дядя знал, что я не ученик и не маг, и мог послать человека посмотреть, куда безмагический племянник ходит по субботам; для дяди это был бы дешёвый ход, а дядя любил дешёвые ходы. Вторым встал сухой человек в чёрном сюртуке, который читал мою роспись в кабинете через плац, — из того кабинета за мной могли ходить просто для порядка, как ходят за всяким, кто попал в бумагу. Третьего я не придумал. Хорошо одетый и неотвязный. В прошлой жизни таких называли «сопровождение», и сопровождение не бывает бесплатным: за него всегда кто-то платит.

Костерез сидел в холодном сарае в фартуке поверх тулупа и узнал не меня — кость. Он повертел её, стукнул о колоду, положил на верстак. Я достал прутик и сказал: под это, вдоль, стенку два пальца, как в тот раз.

Он взял калибр двумя пальцами и посмотрел на срез.

— Заусенец не снят.

— Я заметил.

Он поглядел на мой лоскут, ничего не сказал и снял заусенец в два движения о свой брусок — и я подумал, что в этом городе есть люди, которым я обязан больше, чем гривенником, и что учитывать это в ведомости я не умею.

Сверлил он долго, менял свёрла дважды, дул в канал, смотрел на просвет и, наконец, вложил калибр и покатал кость по верстаку — прутик сидел, не гулял. Гривенник он взял и сдачу отсчитал на ощупь.

Дорога обратно от скорняжного ряда шла под уклон, и с угла между двумя лабазами открывалась река. Она ещё стояла открытой. Лодки вытащили на берег и перевернули, а у пристани дымил паровой буксир, чёрный, низкий, с двумя баржами, и человек на палубе набивал трубу. Я постоял, сколько стоят, глядя на реку в первый раз, — ровно столько, чтобы это не выглядело первым разом, — и пошёл дальше.

Господин в цилиндре стоял у лабаза, по другую сторону улицы, и смотрел, как выяснилось, не на реку. Он смотрел на мои руки.

* * *

Паромобиль я услышал раньше, чем увидел, — их всегда сперва слышно, а потом уже видно.

Он шёл с горки, от скобяного, грузовой, с котлом впереди, и свистел. Платформа за котлом была пустая — я отметил это раньше, чем что-нибудь полезное. Улица в этом месте сужалась до двух саженей, и по ней в обе стороны шли люди с рядов, с корзинами, и телега стояла у лавки поперёк, и мне, чтобы обойти телегу, пришлось шагнуть на мостовую. Одного шага хватило. Машина шла быстрее, чем положено ходить машине с горки по мокрой мостовой, и человек на ней кричал что-то и тянул рычаг, и до меня оставалось столько, сколько остаётся на то, чтобы не успеть подумать.

Кто-то взял меня сзади за ворот и за пояс, и я отлетел на аршин, в телегу, спиной в тюки. Удара я не видел — только услышал, глухо, через тюки. Потом пар: котёл пыхнул всем боком, и улицу заволокло.

Когда пар осел, паромобиль стоял, упершись котлом в фонарный столб, и сиденье за рычагом было пустое. Перед колесом лежал господин в сером пальто, а цилиндр откатился к сточной канаве.

Я подошёл первый, потому что стоял ближе всех.

Он лежал на боку, и правая половина его отличалась от левой — я не стану описывать по совести, чем именно. А потом с ним стало происходить то, чего с человеком не происходит. Он не шевелился — но очертания его пошли волной, как идёт волной отражение, когда в воду бросают камень. Край пальто размылся и снова стал краем. Перчатка расплылась и собралась. Лицо разошлось кольцами от середины, сошлось, разошлось опять — и с каждым разом сходилось хуже. Он повернул ко мне то, что ещё держалось лицом, и на одно мгновение оно было прежним — незапоминающимся, спокойным.

— Мы ещё встретимся, — сказал он.

Ровно. Без насмешки, без угрозы, голосом описи — так говорят о поставке, которая переносится на следующий срок.

И его не стало. Не упал, не отполз — не стало, и на мостовой перед колесом лежала мокрая грязь и больше ничего. Пар ещё стоял между домами, и через пар подбегали люди, и кто-то кричал, что человека сбило, и кто-то — что никого не сбило, и искали под колесом, а под колесом было пусто. Звали водителя. Водитель не откликался, и на сиденье его не было, и никто не видел, когда он слез. Человек с корзинами божился, что видел, как господин нырнул под ось. Лавочник из дверей божился, что не было никакого господина. Оба были правы. Через четверть часа улица сошлась на том, что господин показался всем из-за пара, а водитель сбежал от ответа, и на этом успокоилась.

Я не успокоился. Двое пропали с одной улицы за четверть часа: один из-под колеса, другой с сиденья. Про первого я знал, куда он делся. Про второго знал другое. Грузовая машина шла с горки порожняком при полных субботних рядах и быстрее, чем ходят с грузом. В прошлой жизни порожний грузовик, идущий быстрее гружёного, значил одно — водителю заплатили не за груз.

Я стоял у телеги и держался за тюк здоровой рукой.

«А он острый?» Так он спросил в августе, в комнате, где свет огибал его по краю. «Положи, — сказал он тогда. — Порежешься». Ровно, без насмешки, с интонацией, которая была хуже всего, потому что была заботливая. Тот же голос. Не похожий — тот. Господин в цилиндре шёл за мной от мясного ряда, стоял со мной у витрин, смотрел на реку и на мои руки, и три часа подряд был от меня в двух шагах — в городе, где нет ни одного мага, — и ни разу не подошёл.

Он не подошёл, потому что ему было незачем.

Я поднял руку и посмотрел на лоскут. Лоскут был бурый, с утра, с заусенца, с плаца. Свежая кровь на теле — товар с изъяном; товар с изъяном он не берёт, я знал это с августа и в среду ночью держал у пальца гвоздь. Сегодня он мне не понадобился. Сегодня кассу открыла Софья — заусенцем, у ворот, в спешке, извиняясь, — и с полудня