Герой поневоле - Николай Бирюздин

Сундук я запер и подёргал дужку, толщиной в палец, — она держала, как держала с сентября. Ключ ушёл на шнурок под рубаху, к другому ключу.

* * *

В среду на плацу не стучали.

Трибуны стояли на две трети, доски у ближней лежали крест-накрест, и артель не работала, потому что артель стояла кучей у наружной ограды, а внутри кучи сидел на бревне один из них — в шапке, которую держал на коленях.

Я шёл на арифметику и встал там же, где до меня встали человек двадцать. Сторож рассказывал в четвёртый раз, и слушали его внимательнее, чем в первый. Он отпер ворота на рассвете, а тот сидел с наружной стороны, у самого столба, будто с вечера присел и досидел до утра. Ночевала артель по обыкновению в сарае за оградой, вповалку, шестеро; пятеро проснулись и хватились шестого не сразу.

Староста присел перед ним на корточки и спрашивал ровно, по одному:

— Как гвоздь ставят под подкос?

— С наклоном, — сказал плотник. — И не в торец, торец расколешь.

— Сколько гвоздей в фунте?

Плотник ответил и назвал цену за фунт, и цена была верная, я слышал её на прошлой неделе у скобяного ряда.

— Меня как звать?

Плотник посмотрел на него долго и терпеливо, и по этому лицу было видно, что вопрос он считает шуткой, но шутку не понимает и обижаться не хочет.

— Не скажу, — ответил он наконец. — Прости, не скажу.

— Тебя как звать?

— И этого не скажу.

Лекарь из корпуса поднял ему веко, потрогал за ушами, велел закрыть глаза и коснуться носа. Плотник коснулся с первого раза. Лекарь спросил про питьё, староста сказал, что вчера при нём этот человек считал деньги и сошёлся до копейки. Кошель у него был за пазухой, и староста вынул его при свидетелях и пересчитал вслух — восемь рублей с мелочью, всё, что артель получила в субботу. Сумка с инструментом лежала рядом с бревном. Ни ножа, ни стамески не пропало, и сапоги были сухие, и на шинели не было ни грязи, ни складки от лежания.

Лекарь написал в бумажке «удар» и ушёл к себе, потому что в лекарском корпусе с восьми принимали своих.

В прошлой жизни это выглядело бы так. Пришла машина, пломбы целы и тара цела, вес сошёлся, а сопроводительных нет ни одной бумажки, и водитель не помнит, где грузился. Такую машину ставят к забору и звонят наверх, и наверху говорят разбираться самим. Здесь наверх позвали лекаря, лекарь написал «удар», и разбирались тоже сами.

— Пил, — сказал бровастый из пятерых. Они стояли ближе к воротам, все в шинелях внакидку.

Ирина стояла с краю и на плотника смотрела дольше, чем на говорившего.

— У пивших трясутся руки, — сказала она. — Он коснулся носа с закрытыми глазами. Я такого и с открытыми не сделаю.

Сторож между тем рассказывал уже про себя, и рассказывал со смешком, каким прикрывают то, что рассказывать не хотелось. Он помнил, как взял фонарь и пошёл к воротам. Дальше он помнил утро. Ключи висели на поясе, ворота были заперты, значит, он их и запер, а как — не помнит, и, стало быть, задремал на ходу, с ним бывало.

Я спросил его, много ли он потерял.

— Да с полчаса, барин. Много ли это.

— А фонарь?

Он поглядел на свои руки и не сразу ответил, что фонарь утром стоял у будки потушенный, с полным маслом. Масла в нём было на всю ночь. Он сказал это и сам первый засмеялся, и никто рядом не поддержал, и он замолчал и пошёл вешать ключи.

С колокольни ударили к первому часу, и я опоздал на арифметику первый раз с сентября. Староста поднял плотника с бревна за локоть и повёл к воротам, и тот на ходу обернулся на трибуны и спросил, кто это строит и к чему.

* * *

— В белом стекле, — сказал Тележников. — Не в зелёном. В зелёном она у меня лежит для тех, кто просит «что-нибудь потвёрже».

Я поставил ведомость на верстак так, чтобы ему было видно, и не стал её открывать. Он открыл сам.

Кусок он выдал под запись, взвесил на аптекарских, вписал вес до золотника и заставил меня расписаться под весом, а не под названием. В графу «для чего» я писал дольше, чем шло взвешивание. Стенка два пальца, канал под камень, посадка насухо. Отдача в сторону спинки, испытание вне мастерской, при воде и на открытом месте. Про воду он прочёл дважды.

— При воде, — сказал он. — Правильно. Кто пишет «при воде», тот хоть раз видел, как горит по-настоящему. — Он завернул белую банку в бумагу и придержал свёрток ладонью, не отдавая. — На свету не держите. И при сырости не держите. Сырость её берёт быстрее света.

Софья перетирала банки у белого стеллажа и подала голос, не оборачиваясь:

— У нас таких зовут беспамятными.

— У кого — у вас?

— За мостом. — Она поставила банку и взяла следующую. — Их не лечат. Мать говорит: беспамятного не лечат, беспамятного кормят. Он ест, работает, если покажешь как, и живёт при ком-нибудь до старости. У нас на моей памяти было двое. Один при коптильне лет десять таскал корзины и был смирный.

— Часто такое?

— Редко. — Она обернулась. — Раз в несколько лет. И всегда кустом.

— Как это — кустом?

— Так, что не по одному. Двое или трое за неделю, и все в одном околотке, дворов с полсотни в округе. Потом перестаёт. Через год слышишь — уже за рекой, у гончаров, и опять трое. — Она вытерла руки о фартук. — У нас говорили: пошёл по дворам.

Тележников снял очки со лба, посмотрел на неё через них и надел обратно.

— Я такое видел раз, — сказал он. — Давно и не здесь. Взяли троих на одной улице за пять ночей.

— Кого держали дома, когда пошло по дворам? — спросил я.

— Детей не держали, — сказала Софья. — Детей он не трогает, это у нас знают все. Держали стариков и тех, кто ходит в ночь. Мать запирала дверь на вертушку и клала под неё полено, хотя от кого — сказать не могла.

— От кого-нибудь.

— От кого-нибудь, — согласилась она, и я не стал спрашивать дальше при старике.

Тележников слушал это, стоя к нам спиной, и кочерга у него в горне не двигалась.

— Что тогда говорили?

— Говорили: удар. — Он повернулся к горну. — Все говорили: удар. И писали то же. В тетрадь такое не пишут, Воротынский. Забирайте свёрток и