Герой поневоле - Николай Бирюздин

Бровастый обернулся к ней быстрее, чем к любому из нас.

— Ты за него?

— Я против глупости. — Теперь она посмотрела, и не на него — на лист, на предпоследнюю страницу, где стояло «Воротынский» без пометок. — В круге он проиграет, потому что в круге держат, а держать ему нечем. Но говорить «там пусто» тому, кто видел, что не пусто, — глупо. Я видела.

«Держать ему нечем». Это было верно, и это было единственное верное, что сказали у листа за два дня. В круге держат — огонь над ладонью, ровно, триста счётом, и кто держит дольше, тот и толкает. У меня над ладонью не вставало ничего и не встанет. Чем в круге держат, если нечем, в регламенте не значилось. В регламенте значилось «носимо».

Она отошла от стекла и пошла по коридору к классу, ни на кого из нас не глядя. Пятеро постояли. Бровастый сказал ей в спину — негромко, чтобы дошло до нас, а не до неё, — что барышни всегда за убогих, и они пошли следом, и коридор опустел, и я остался у листа, у которого вчера стоял в четвёртом ряду.

«Видела» — это про руку в тряпке, на арифметике. «У вас руки не за серебро». Она смотрела в доску и сказала это через ряд, и я тогда не понял. Теперь понимал: она уже тогда не верила в воров. Руки у меня к тому дню были прожжённые, как у старика, и это было видно через ряд, если смотреть. С первого дня она считала не только огонёк — она считала и меня, и в её счёте сегодня что-то не сошлось с бровастым. Лист на неё я завёл ещё на «держании», и до сегодняшнего утра в нём стояла одна строка — «триста; не обернулась». Строк стало две, и вторая не сводилась с первой ни по какой графе.

Заодно я прочёл и то, что читать здесь надо не бровастого. Бровастый — шум. Читать надо тех, кто промолчал. Двое из пяти во второй раз не засмеялись, и один из этих двоих после её слов посмотрел на роспись — так же, как я в первый день смотрел на регламент, отыскивая, что написано мелко.

Я снял с крючка шинель и пошёл на плац. До арифметики оставался час, а плотники с утра перебрались на дальний конец трибун.

* * *

Она бежала через плац поперёк, между штабелями досок, по щепе, и кричала на бегу, и плотники оборачивались.

— Всё-забыл! Всё-забыл!

Так меня в этом городе ещё не звали. Я остановился. Пальтишко было то же, на вырост, и в кармане пальтишка что-то било её по колену на каждом шагу — тяжёлое, рыжее, надо думать. Она добежала, встала в двух шагах, отдышалась и спросила без подготовки, как тогда в саду:

— А теперь ты меня помнишь?

— Теперь помню, — сказал я. — Добытчица. У тебя подкова, а у меня от неё гвоздь.

— Покажи.

Я достал из внутреннего кармана гвоздь. Она взяла его, повернула к свету, посмотрела на шляпку — там была зазубрина, я о ней не знал, — и отдала обратно.

— Мой, — сказала она. — Носи. А ты будешь драться?

— Буду стоять в круге. Драться — это как жребий выпадет.

— А папа говорит, тебя побьют.

— Папа многое знает, — сказал я. — Он по бумагам.

Мстислав шёл от ворот не спеша, тростью вперёд, и по доскам, разбросанным на плацу, ставил ногу так, будто каждую из них видел заранее. Он подошёл, взял дочь за плечо, не сильно, и посмотрел на меня сверху, с той же теплотой, с какой в усадьбе отставлял меня на вытянутые руки.

— Племянник. Я же говорил — свидимся. — Он оглядел меня. — Отец писал: в мастерской воры. Серебро.

— Воры.

— Цел?

— Цел.

— Ну и слава богу. — Он сказал это с чувством, и я не мог бы поклясться, что без чувства. — Отец пишет по две строки, из них про тебя одна. Вторую — про урожай. Урожай, надо полагать, стоит.

— Стоит.

— Стоит, — повторил Мстислав. — Я по казённой надобности. Правление держит в Академии кошт на восьмерых губернских и раз в год шлёт чиновника проверить, что за казённые деньги учатся, а не пьют. Чиновник — я. Ты не на коште, отец платит сам, но в ведомости стоишь: губерния своих считает всех, платящих тоже. Я у эконома сверил. — Он тронул тростью щепу у ноги. — И её привёз. Дальше уездного города она не бывала, а тут столица, Академия, трибуны. Пусть посмотрит, пока смотреть весело.

Девочка тем временем смотрела на корпуса — снизу вверх, на все окна разом, ряд за рядом, как смотрела в усадьбе на дом. Плотники за её спиной подняли на трибуну доску, и она обернулась на стук, и снова на окна.

— В мои шестнадцать здесь тоже сколачивали, — сказал Мстислав, глядя туда же, куда и она. — Я стоял вон там, за оградой. Внутрь меня уже не пустили: списан был. — Трость ушла в щепу. — С тех пор — каждый год, по должности. Чужие сыновья на плацу, а я при списке. Привык.

Сказано это было ровно, накатанной колеёй, и колея эта была той же, что в саду, у ветлы с качелями. Я слушал её второй раз, и на этот раз в ней ничего не отсутствовало. Всё было на месте. Он приезжал сюда двадцать лет, стоял за оградой и смотрел, как выходят на плац те, кому не отрезали пальцев, — и привёз показать это дочери, пока ей весело.

— Хотел на тебя поставить, — сказал он вдруг, и весело. — Гривенник, для порядка: свой на своего. Не берут. Против тебя, говорят, ставят все, за тебя никто, а без второго конца ставки нет. Обидно, племянник. Даже проиграть на тебе нельзя.

— Кто говорит?

— Третьекурсник с тетрадкой. Я вчера в сенях был, у эконома, а он тут же, за лестницей. Я на такие тетрадки двадцать лет смотрю — они везде одинаковые. — Он поднял дочь на руки; вышло со второго раза, и виду он не подал. — Отец приедет?

— Не писал.

— Приедет. Отец на этот плац давно не ходил. — Мстислав переложил девочку на другую руку и посмотрел на трибуны. — На этот раз придёт, я его знаю. Пойдём, добытчица, нам нумера искать. Правление сняло,