Герой поневоле - Николай Бирюздин

— В воскресенье, — сказал я.

— Не в это. — Она забрала тряпку с книг. — В это не надо.

— Почему?

Она встала. Книги взяла к боку и, уже стоя, заговорила тише прежнего.

— На той стороне третью неделю гаснут фонари. Не все — на трёх переулках, что от рядов к старому валу. Фонарщик зажжёт, пойдёт дальше, оглянется — темно. Масло цело, фитиль цел, стекло цело. Зажжёт снова — горит. Уйдёт — гаснет. Он теперь туда не ходит после полуночи, и рыбники не ходят, и собаки из тех дворов ушли — сами, не гнал никто. Говорят, сырость с реки. У господ газ, у господ не гаснет, а если бы гасло — послали бы мага, и он бы сказал, что сырость. На той стороне магов нет.

Я сидел и слушал, и по спине у меня шёл холод, которого в тёплой библиотеке быть не могло.

Фонарь, который гаснет за спиной. Масло цело. Свет, который сам обходит что-то в переулке, — я видел это один раз, в усадьбе, в собственной спальне. Свет от дощечки доставал до двери и до сундука, а ту фигуру огибал по краю, как сваю. Тогда рядом не было ни газа, ни магов. Тогда были клинок и капля крови. Здесь, во втором дворе над коптильней, была Софьина мать.

— Сырость, — сказал я.

— Так говорят.

— Вы не верите.

— Я не знаю, во что верить. Я знаю, что фонарщик пять лет ходил туда после полуночи и теперь не ходит. — Она перехватила книги. — Пойдём, когда скажу. Днём. Я скажу и во что одеться, и вы наденете то, что скажу, а не то, что у вас есть. Сюртук останется здесь. Я принесу из прачечной то, чего не жалко, — там всегда лежит невостребованное, за год набирается на роту. И деньги возьмёте мелкими. Крупными там не считают, там от крупных бегут.

Она пошла к полкам. Лампа над моим столом зажглась, когда она проходила, — и я по-прежнему не слышал ни спички, ни щелчка, только теперь я смотрел, и всё равно ничего не увидел. Зелёное стекло, свет под ним, и дальше, у полки, второе такое же над её головой. На той стороне магов не было. На этой стороне их не было тоже — была служанка, которая зажигала лампу, идя мимо, и не замечала, что делает это.

Я вписал в седьмую строку, в графу «где взять», второе слово после вопроса. Слово было «за мост». А в графу «цена» — под «нет», мелко, — «Софья: одна строка, срок не назван».

* * *

Письмо деду ушло утром через почтовую контору, в две строки, и слово «подробности» я из второй всё-таки вычеркнул: осталось «одна позиция, при встрече». Он поймёт. Он сам так пишет.

Ночью я спросил списком, как обещал себе накануне, — и первым в списке шло не имя и не девочка.

— Л. М., — сказал я. — Поставщик. Двадцать два года назад отпускал свежую железу постороннему. Вы про такого слышали? В доме, при деде, за столом, где угодно.

— Не знаю, — сказал Теодор.

Он сказал это сразу, не отходя от стены, и ничего не прибавил, и это был первый сорт — настоящий, не из тех, которыми он прикрывал второй. Не знал и вправду. В этом доме он жил полгода, и всё, что он знал о Воротынских, пришло к нему моими ушами, а моими ушами про Л. М. никто не говорил.

— Второе. Железа зверя с оттенком. В ваше время она шла в унимающее?

— В моё время унимающее делали иначе. — Он отступил от стены на шаг. — Железу брали у зверя, да. У какого — зависело от цеха. Твой автор прав в одном: сушёная не держит. И не прав в другом.

— В чём?

— Его «две недели» — это две недели на льду в лавке. В руках у того, кто умеет, — дольше. — Он остановился. — Как — спроси старика. Или скупщика. Это не моё.

— Третье. За мост, с Софьей, когда она скажет. Фонари, которые гаснут, — вы слышали.

— Слышал. — Пауза была его, отмеренная. — Иди с ней. Днём. Фонарей днём не бывает.

— Это всё, что вы скажете про фонари?

— Это всё, что ты спросил про фонари.

Я ждал ещё чего-нибудь — про сырость, про переулки, про то, что я видел в усадьбе, в спальне. Ничего не было. Он стоял у стены, и по шляпе нельзя было понять, знает он больше или ровно столько же, сколько я.

— Это какой сорт? — спросил я. — «Иди с ней»?

— Это не сорт. Это совет. — Поля шляпы качнулись. — Я их не даю. Запиши как исключение.

Я встал с камня. У самого тела я обернулся — привычка, которую я завёл вчера и которая, видимо, останется.

— Список на завтра длиннее, — сказал я.

— Знаю, — сказал Теодор. — Я слышу, как ты его составляешь. Губами.

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа. На столе, в темноте, лежала новая ведомость, сложенная вчетверо, и в седьмой строке против «где взять» стояло два слова — вопрос и «за мост», — а под ними, мелко, цена, которую мне назвали без цифры.

Лист прибили в сенях общежития в семь утра, рядом с регламентом под стеклом, и к восьми перед ним стояли в три ряда — те, кто в это стекло не смотрел ни разу с зачисления.

Я стоял в четвёртом и читал поверх плеч. Бумага была казённая, с гербом, писарским почерком, и заголовок занимал две строки: «Роспись участвующих в ежегодном состязании Академии. Круг первый. Курс общий». Дальше шли фамилии столбцом, по алфавиту, без титулов — на казённой бумаге титулов не пишут, это я знал по усадебной описи. До своей я дошёл на предпоследней странице, между двумя на «В», которых не помнил по классу. Воротынский. Без пометок. Ровно как остальные семьдесят.

Внизу, мелко, стояло то, ради чего я и стоял в четвёртом ряду. «Круг первый составляется жребием из всего курса общего без изъятия, кроме уволенных по свидетельству лекаря. Пары объявляются в день состязания. Дозволяется дар и то, что при себе носимо; сталь и вещи именные в круг не вносятся. Выбывшим почитается вышедший за черту либо коснувшийся земли иначе как ногами». Назначено на первое воскресенье декабря.

«То, что при себе носимо» я перечитал трижды, как перечитывают пункт договора, который писали не про тебя, и переписал