Герой поневоле - Николай Бирюздин

Он понёс её к воротам, приметно припадая, и она через его плечо смотрела не на меня — на окна. На меня она обернулась уже у ворот, один раз, и подняла руку с растопыренными пальцами. Я не сразу сообразил, что это значит, а сообразив, полез в карман. Гвоздь. Показал на ладони. Она кивнула и отвернулась.

Я убрал гвоздь на место. Он весил столько же, сколько утром, и лежал рядом с двумя записками от лакея в синем и с переписанным «то, что при себе носимо». Я справлялся о ставках у братьев. Он — у третьекурсника, вчера, раньше меня. Человек, который узнаёт котировку до того, как поздороваться, узнаёт её не для гривенника. «Тебя побьют» — тоже котировка, только детская, и он произнёс её при дочери вслух, а стало быть, произнёс не один раз.

Плотники прибили доску и потянулись за следующей.

* * *

Ночью я спросил списком, и первым в списке шёл не дядя.

— Состязание, — сказал я. — В ваше время такие были?

— Были. Звались иначе. — Теодор стоял у стены. — Спрашивай по делу.

— По делу: «то, что при себе носимо». Стали и именных в круг не вносят, про природные ни слова. У вас так писали?

— В моё время про природные тоже не писали. — Пауза была отмеренная. — Некому было выходить. Читай дальше сам, ты это умеешь лучше меня.

— Второе. Дядя в столице. С девочкой. Он справлялся о ставках раньше, чем нашёл меня.

— Слышал.

— Это какой сорт?

— Не сорт. Ты не спросил ничего — ты доложил. — Поля шляпы качнулись. — Я скажу то, что и ты сложил, только тебе нужно, чтобы это сказали вслух. Кто справляется о ставках до того, как поздороваться, хочет знать, во сколько тебя ценят. Ему это зачем-то нужно. Зачем — не знаю. Первый сорт, настоящий.

— Третье. Пять недель. Софья сказала «не в это воскресенье». Если и в следующее не в это — вещь не успеет.

— Успеет или нет — не моё. — Пауза. — Моё — что ты не спросил про унимающее ни у старика, ни у неё, а спрашиваешь у меня, который сказал тебе «спроси старика». Это второй раз. Я считаю.

— Четвёртое. Он сказал: дед приедет.

— Дед приедет, — сказал Теодор. — Это не пророчество, это старик. Пиши ему сам, не жди. — Он отступил от стены на первый шаг. — А теперь моё. Наследник будет на плацу?

— Не знаю. В субботу увижу его раньше гостей — спрошу.

— Спроси.

Он сказал это сразу, без пауз, и вернулся к стене, и мгла по краям пещеры стояла как стояла. Я ждал ещё чего-нибудь — про круг, про черту, про то, чем в круге держат, если держать нечем. Ничего не было. Он отвечал на то, что спрошено, а спросил сегодня он сам. Это была четвёртая строка в графе «не запрошено», только с обратным знаком — то, о чём спросил он, а не я.

— Записываю, — сказал я. — «Наследник, плац, спросить». Ваша строка.

— Моя, — сказал Теодор. — Иди спать. Завтра шесть часов, старик, крошка «удар», и ты обещал ему знать, зачем обратной стороной.

Я шагнул в тело. Братья спали. За окном на плацу уже не стучали, фонари плотников унесли, и в темноте я на ощупь нашёл на столе клочок, на который днём переписал мелкую строку из росписи, и подложил под него гвоздь, чтобы не сдуло.

— Обратной стороной, — сказал Тележников в горн.

Было десять минут седьмого. Тетрадь в клеёнке лежала на верстаке раскрытая, на моей странице, и палец он держал на графе «для чего» — там, где неделю назад я дописал два последних слова. Софья у дальней стены перетирала банки и в нашу сторону не смотрела старательнее обычного.

— Неделю назад вы написали: «как горит при толчковом камне у выхода, обратной стороной». Я перечитал. — Он снял очки со лба. — Для чего обратной, Воротынский?

Софья сказала тогда: спросит через неделю, когда перечитает тетрадь. Сегодня шёл восьмой день — седьмой пришёлся на воскресенье, когда мастерская заперта. То есть не ошиблась вовсе.

Неделя у меня была, и ответ я собрал заранее, по частям, как собирают обоснование к спорной позиции.

— Щит кладут этой костью лицом наружу, и он держит. Так в таблицах, и так у вас на ярлыке. А что делает та же кость, если поставить её лицом внутрь, к камню, — в таблицах нет. По четырём правилам выходит, что держать она не станет. Я хочу знать, что она станет делать вместо этого.

— По четырём правилам. — Он надел очки, посмотрел на меня через них и снял. — Не станет. Отдаст. Всё, что приняла, разом, в ту сторону, куда смотрит спинка. — Он повернулся к горну и сказал уже туда: — Это не светильник.

— Не светильник.

— В тетрадь такое не пишут. Вы и не написали — вы написали «для сличения». — Он взял кочергу и поправил в горне то, что в поправке не нуждалось. — Хорошо написали. Крошка что показала?

— Крошку я ещё не жёг. Жечь буду не здесь.

Кочерга остановилась.

— Правильно, — сказал Тележников. — Здесь опись. — И, помолчав ровно столько, сколько горело у него в горне: — Стенку оставьте в два пальца. Тоньше — расколет. Толще — съест толчок. Про это вы меня не спрашивали, и я вам этого не говорил.

В моей ведомости против кости с прошлой недели стояло «стенка в два пальца» — я вывел это сам, из четырёх правил и из здравого смысла. Приёмка сошлась с чертежом, и сошлась у человека, который делал такие приёмки, когда меня не было ни в одном из миров. Я записал в тетрадь то, что полагалось: «сличение отложено». Софья прошла мимо с банками и у самой двери, куда я двинулся следом, сказала вполголоса, не оборачиваясь:

— Воскресенье будет ещё не то. Я помню про ваши пять недель. Считаю не хуже вас.

И понесла банки к белому стеллажу.

* * *

Мясной ряд открывался в восемь, и к половине девятого я стоял у крайнего лотка и объяснял торговке, что мне нужна кость говяжья, трубчатая, длиной в ладонь, без трещин, и что мясо на ней меня не занимает.

— Собаке? — спросила торговка.

— Собаке.

— Барин собаке сам кости выбирает. — Она сказала это не мне, а соседке через лоток, и обе посмотрели на меня с уважением, которого я не заслуживал. Кость мне выбрали втроём, со стуком проверяя каждую о колоду,