Герой поневоле - Николай Бирюздин

Семь позиций. Шесть граф, те же.

Я писал, и у меня, как в лучшие дни прошлой жизни, чуть сводило скулы. Это бывало перед большим тендером, когда спецификация сложена, а денег на неё нет, и ты знаешь, что найдёшь, потому что иначе линия встанет. Аркадьич называл это «глаза загорелись» и не любил, потому что с загоревшимися глазами подписывают лишнее.

Сердечник, толчковый, номер тридцать один, лежал в сундуке, и цена ему была та, что записана под моим именем в клеёнчатую тетрадь. Жила, брак волочения, обрезок в палец, — оттуда же и по той же цене. Гнездо — то, во что сажают камень вместо канавки на дощечке, — я расписал подробнее всех, потому что гнезда в банках у старика не было. Кость обыкновенная, говяжья, трубчатая, длиной в ладонь, с мясного ряда за копейки; сверлить её вдоль, под камень, у токаря на плацу — гривенник, если токарь возьмётся за кость, а не пошлёт к костерезу, — и стенку оставить в два пальца, чтобы толчок пошёл в дыру, а не в руку. Крошка «удар» с сегодняшнего утра лежала у меня в кармане в бумажке, и цена ей была строка в графе «для чего» — длиннее, чем у всех, кто писал в эту тетрадь до меня. Окалина серебряная, три части, водилась у любого серебряника с чёрного хода за медь — окалину выгребают из-под тигля и выбрасывают, я это помнил по одному подрядчику, который выбрасывал стружку с оборота в полтора миллиона. Воск белый продавала церковная лавка, свечой за пятак; растопить и я сумею.

Шесть строк я заполнил до конца, включая цену, и цена всех шести вместе не дотягивала до рубля. Я посидел над этим, потому что цифра была смешная, а смешных цифр в этом деле я ещё не встречал. Полгода я собирал вещи, которые горели один раз, и мне казалось, что вещь, которая выдерживает девять зажиганий, должна стоить как лошадь. Она стоила как обед. Всё, что в ней было дорогого, сидело в седьмой строке.

«Железа, от зверя с оттенком, свежая, осеннее; одна часть; чем заменить — ничем, сушёная не держит; где взять — охотничьи конторы родов, посторонним не отпускают; цена — нет».

Против «где взять» я поставил то, что ставил в прошлой жизни против позиций, которых нет в каталогах: не прочерк — вопрос. Прочерк означает «нет». Вопрос означает «нет здесь».

— У вас «нет» написано ценой, — сказали над столом.

Её шагов я не слышал. Софья стояла с тряпкой и с той же стопкой книг у бока, и смотрела не на меня, а в седьмую строку, — так, как смотрела в пятую таблицу, в первый день.

— Это и есть цена, — сказал я. — Пока.

Она поставила книги на соседний стол, тряпку положила сверху и села напротив — тем же движением, что месяц назад: не на край.

— Железа с оттенком, — прочла она. — Конторы. — И подняла голову. — Вы читали четвёртую главу.

— Только что.

— Он читал её мне вслух, когда я ещё не умела читать таблицы. Там про конторы верно. Но там не всё.

* * *

Библиотекарь за конторкой не поднимал головы. До него было шагов тридцать, и говорили мы вполголоса — и всё-таки она подвинула стул, и стол теперь стоял между нами углом.

— Конторы — это герб, — сказала она. — Род получил привилегию на зверя, род держит охоту, всё, что взяли, идёт по описи: столько-то желёз, туда-то. Так в книге, и так оно есть. А зверя с оттенком по описи не всего берут. Егеря берут и мимо. Мужики берут, которым герб не полагается, а зверь вышел на огород. Из десяти желёз в контору идёт восемь. Две идут за реку.

— За реку.

— За мост, на ту сторону, к рыбным рядам. — Она сказала это как адрес. — Там есть скупщик. Он берёт всё, что с оттенком и без бумаги: железу, кость, кровь в пузырьке. Держит на льду, в рыбном погребе, — потому и у рыбных рядов, у рыбников лёд круглый год. Рыбники про него знают. Полиция знает. Роды тоже знают, только им это ниже — кому охота признавать, что мимо описи ходит пятая часть.

— Откуда вы знаете про пятую часть?

Она посмотрела на мою седьмую строку.

— Я там жила. До одиннадцати. — Тряпка на книгах лежала ровно, и она её выровняла ещё раз. — Мать стирала на рыбников. Мы жили над коптильней, во втором дворе; там всё пропахло, я и сейчас, если чую копчёную рыбу, то… — Она не договорила. — Скупщика я знала с шести лет. Не его — его двор. Ворота, сторож с одним глазом, лёд в опилках под навесом. Туда носили в корзинах, под рыбой, и корзины были всегда тяжелее, чем рыба, которая в них лежала сверху, — это видно, если смотреть, как несут. Я смотрела. Мне было нечего делать, я сидела на крыльце коптильни и смотрела, кто что несёт. А он давал деньги, и мать говорила, что деньги эти лучше не брать, но брала, когда было нечего есть. Потом отец меня записал сюда, а мать осталась там. Я к ней хожу. По воскресеньям, после обедни, когда на той стороне спокойно.

Она сказала это тем же голосом, каким говорила про опечатки. Ничего в её лице не дрогнуло, только косынка была сегодня повязана туже обычного, и висок из-под неё не выбивался.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил я.

— Потому что вы всё равно туда пойдёте. — Она показала тряпкой на седьмую строку, не касаясь листа. — У вас в графе вопрос, а не прочерк. Я видела, как вы пишете прочерки. А один туда не ходят — не потому, что зарежут. Потому что продадут не то. Рыбники видят сюртук — и достают железу, которая лежит на льду с прошлой осени. Оттенка в ней столько, сколько в этом столе, а цену возьмут как за свежую. Вы её не отличите. Я отличу. — Она помолчала. — Не даром, конечно. У меня своя цена.

— Какая?

— Пока не знаю. — И, не давая мне переспросить: — Не деньги. Что-нибудь из вашей ведомости. Вы её ведёте не как остальные, и у вас там будут строки, которых у него на стеллаже нет. Мне нужна будет одна. Когда — скажу.

Это было честнее, чем «даром», и, по-моему, дороже, и я это принял, потому что в прошлой жизни лучшие условия мне предлагали именно так — без