Герой поневоле - Николай Бирюздин

* * *

— Печать проверяют на прочность. Не демоны — тем не дотянуться. Люди. Всегда были люди, которым стена мешала: те, кто читал старые книги и хотел звать снова. Знание, вещества, война — я перечислял. Причины не устарели. Они находят места, где печать тоньше, и делают там то, что делали маги первой эпохи, только наоборот: не зовут — растворяют. Кровью. Чужой.

— Жертвы.

— Жертвы. Каждые несколько лет где-нибудь на юге находят то, что осталось от такой попытки. Иногда — тех, кто пытался. Чаще — только тех, кем платили. — Он говорил ровно, и тепло в зале не менялось. — Печать держится. Пока. Но с этой стороны её пробуют постоянно, и это не зависит ни от вас, ни от вашей крови. Это человеческое дело, и оно не кончится, пока есть люди, которые умеют читать.

— Где Врата?

— Не знаю.

Это было сказано так же, как всё остальное, и я не сразу поверил, что расслышал.

— Вы — глава магов.

— Я глава магов, и я не знаю, где Врата, и мой предшественник не знал, и его — тоже. — Он произнёс это спокойно, как называют твёрдую цену. — Место сокрыли те, кто его знал, и унесли с собой — вы слышали эти слова в трактире о гробнице и не поняли, что они означают правило. Правило простое: лучший способ не выдать тайну — не знать её. Кто не знает, того нельзя ни купить, ни пытать. Кто знает, того рано или поздно найдут те, кому нужно знать. Так нас учили, и так мы учим.

— Значит, те, кто пробует печать кровью, тоже не знают, где она.

— Не знают. Они знают место, где кровь до неё дотягивается, и этого им довольно. — Он посмотрел на меня, и в первый раз за час я увидел в этом лице усталость — не старческую, другую: так устаёт человек, который давно держит одну и ту же дверь. — Вам, Воротынский, я сказал больше, чем говорил вашему роду за три поколения. Не потому, что вы мне нравитесь. Потому что вы задали правильный порядок вопросов: сперва про бумагу, потом про вину, и ни разу — про то, что вам с этого будет.

— Это будет третьим.

— Это будет вторым. — Он положил обе ладони на стол. — Вы спросили: чем кровь держит печать. Я ответил: не держит — замешана. Теперь спросите, отчего забрали дар, а не руку и не глаз.

— Вернуть его можно?

Он ответил не сразу — посмотрел в окно, где сад стоял голый и по дорожке шла дама в сером на своих тридцати шагах от кого-то, кого из этого окна не было видно.

— Можно, — сказал он. — В империи это умеют трое, и один из них сидит перед вами. И не вернём. Садитесь удобнее, Воротынский. Это второй час.

— От того, чем демон чует, — сказал он.

Я сел удобнее. Тепло в зале стояло прежнее, ровное, и дама в сером за окном ушла из виду, и я остался с ним один на один во второй раз, зная теперь, что это можно, а сейчас услышу, почему нельзя.

— Что вы знаете о силе? Не о том, как её держат, — что она такое, когда лежит в теле.

— Что она копится: у одних накопитель больше, у других меньше, и расход надо соотносить с ёмкостью. — Я помолчал. — И что у нас её не бывает вовсе.

— Копится, — согласился он. — И вот что ещё, чего вам на общем курсе не скажут, потому что курс об этом не думает. Сила приходит извне — из воздуха, из земли, называйте как хотите — и приходит бесцветной. Одна на всех, как вода в реке. А ложится в тело — и берёт его цвет. У каждого рода свой. Не на глаз: глазом этого не увидит и я. Но по цвету одного мага от другого отличить можно, если уметь, и род от рода — тем более, потому что цвет идёт по крови, и в крови он держится, даже когда сила потрачена. Побыла в теле хоть день — и уже помечена.

— Проба, — сказал я. — На серебре ставят пробу, и по пробе видно, чья плавка.

— Проба. Только ставит её не мастер, а плавка сама. — Он кивнул, не одобряя, а принимая слово. — Теперь тот, кто чует. Тварь, которая вырвалась, не видит и не слышит. Она читает. То, что в теле, — читает по цвету, и по цвету различает, какой род перед ней. Она искала ваш триста лет. Не могла найти.

— Потому что читать нечего.

— Потому что читать нечего. Ваше тело силу не берёт. Ей не во что лечь, некуда взять цвет, и на вас нет пробы. Для неё вы — не серебро. Вы — камень на дороге, каких тысячи. — Он положил ладонь на роспись, как накануне. — Мы смотрим за вашим родом триста лет. Не как за людьми — как за замком: цел ли, не тронул ли кто. Вот что забрал у рода тот, кто был на юге. Не наказание. Не цену. Пробу. Чтобы кровь, на которой замешана печать, никто не нашёл по цвету.

Я сидел и смотрел на его руку на переплёте. Триста лет смотрели за замком и говорили ему, что он замок, только когда он сам спрашивал, — чтобы не берёгся: тот, кто бережётся, заметен. Дед говорил: камень, сколько ни лей — сухо. Теодор говорил: жилы целы, воды нет. Оба описывали дом без колодца, и оба не сказали, что колодец засыпали нарочно, потому что по воде в нём было видно, чей это дом.

— Вы мою пробу видите?

— Вижу, что её нет. Это как смотреть на стол, с которого всё убрали: видно, что стол, и видно, что пусто. Барышня, которая при вас держала огонь в классе, — её я вижу через две стены. Вас — только глазами.

— Демон не смотрит глазами, — сказал я. — Читает тело, как накладную. Мне это говорили.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось.

— Вам говорили верно. Кто — не спрашиваю.

* * *

— Тогда дощечка, — сказал я. — Искра у меня есть. Дощечка горит. Если тварь читает силу по цвету — что она прочтёт на дощечке?

— Ничего. — Он ответил сразу: этот вопрос он от меня ждал. — Искра