Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Дюжина. Все — в этих стенах или в таких же. Царский дом знает, что есть Врата и что есть печать; это ему положено, и на этом положенное кончается. Про кровь — нет. Наследник, который вам друг, не знает и не узнает от вас. — Он помолчал. — Не потому, что ему нельзя доверять. Потому что знание — это тоже след, и по следу ходят. Чем меньше людей знают, где ключ, тем дольше он лежит на месте.

* * *

Он сел. Он ничего больше не сказал, и было ясно, что аудиенция окончена и осталось встать, поклониться и выйти, — и не встал, потому что во мне что-то ещё не улеглось, и я не мог уйти, пока оно лежит криво.

— Магия, — сказал я. — Она у меня не проснётся. Никогда. Это окончательно.

— Окончательно. Не проснётся, потому что ей велено спать, и велено лучшим из нас.

— Раньше я думал: не проснётся, потому что нечем. Теперь — не проснётся, потому что можно, и именно поэтому нельзя.

— Именно так.

Вот это и лежало криво. Дара я не ждал. С первой недели знал, что его нет, и выстроил на этом всё — кафедру, отбраковку под запись. Привык, что его нет, как привыкают к сломанному замку на двери — ходишь, придерживаешь плечом. Но где-то на дне, ниже стопки, ниже прейскуранта, лежало «а вдруг». В шестнадцать лет оно лежит у всех. И сейчас его убрали — не отняли, а объяснили, зачем оно должно лежать пустым, — и стало легче ровно на его вес.

— Вы сказали: то, что заперто изнутри.

— Сказал.

— Замок, — сказал я. — Замок на двери. Дверь не моя, за ней то, что я не выбирал. И я не могу от неё отойти, потому что замок — это не то, что вешают. Это то, что стоит.

— Вы поняли верно. — Он посмотрел на меня без давления, серыми обыкновенными глазами. — И это, Воротынский, единственное, чего я хотел добиться за два часа. Не чтобы вы знали историю. Чтобы вы поняли, что стоите. Кто понял — тот не отойдёт. Кто не понял — просит снять.

— Что мне делать?

— То же, что делали. Учиться у старика, он лучший из живых. Собирать то, что не видит тварь. Не выходить за стены без нужды. И жить — долго, до сына, который родится без дара и которому вы это расскажете сами, не дожидаясь, пока он придёт ко мне с вопросом через полки. — Он взял со стола роспись. — Идите. Цепь на лестнице повесят, когда вы спуститесь.

«Долго, до сына». Он говорил это шестнадцатилетнему, и шестнадцатилетний, наверное, пропустил бы мимо ушей. Я — нет. Мне велели прожить жизнь целиком, вторую, с этим внутри, и рассказать в конце тому, кто ещё не родился, — и я поймал себя на том, что уже прикидываю, в каком возрасте это говорят и с какой ведомости начинают. С пустой графы, видимо. С той, которую три века заполняли не тем.

Я встал, поклонился по чину и пошёл через всю залу к двери, и тепло держалось до самого порога, а за порогом сразу стало холодно — обыкновенно, по-октябрьски.

* * *

Цепь висела на крюке. Я спустился мимо неё, мимо библиотеки, где под зелёным стеклом сидели те, кому было что читать, мимо двери в полуподвал, за которой архивариус в перчатках без пальцев писал, наверное, в книге посетителей время моего ухода, — и вышел на плац.

У крыльца стоял лакей в синем. Он ждал, судя по переступанию с ноги на ногу, с трёх часов, и записка у него в руке была сложена вчетверо — в четыре строки, он иначе не писал. Он подал её, не спрашивая, где я был: в этом городе лакеи знали, где кто был, раньше, чем спрашивать.

«В субботу. Раньше гостей на час. Середину продиктуете — я приготовил чернила и терпение. Второе — впервые».

Подписи не было. Я сложил записку и убрал в карман, к гвоздю и к первой, и подумал, что в субботу продиктую ему середину — всю, до последней ноты, — и не продиктую ничего другого. Ни про кровь, ни про дверь. Не потому, что ему нельзя доверять. Потому что знание — это след. Мне это объяснили час назад, и я, кажется, понял с первого раза.

Было четыре часа. Плац лежал пустой; по нему шли двое в шинелях, порознь, и оба не смотрели на меня. Смотреть было не на что — первогодок общего курса, безмагический, в сюртуке с чужого плеча, с гвоздём и двумя записками в кармане. Я пошёл к липам. Не потому, что там кто-нибудь ждал, — принц сегодня был при лекарях, записка это подтверждала, — а потому, что скамья под липами была тем единственным местом в городе, где меня уже однажды не узнали и где, стало быть, можно было посидеть.

Я сел и стал складывать. Не итог — итога не было, итог получается, когда ведомость закрывают, а эту закрывать было рано. Я складывал позиции.

Дар не проснётся. Это первое, и это окончательно, и я это, оказывается, знал давно.

Дар не проснётся, потому что его сняли, и сняли для того, чтобы кровь, которой запирали дверь, никто не нашёл. Это второе. Три века род называл это позором и рассказывал детям в десять лет, и снял со стены единственный портрет, который следовало повесить первым.

За дверью — шестеро. Один — снаружи, и он ищет меня, и ему нужен я целый. Это третье, и это я тоже знал, только теперь знал, зачем.

Снять можно. Не снимут. И я, если бы умел, — не снял бы. Это четвёртое, и это единственное из четырёх, чего я не знал сегодня утром.

Было и пятое, и его я не складывал, а оно сложилось само, пока я сидел. Ему нужен целый. У деда нет двух пальцев, у дяди Мстислава — того, за что не взяли на службу; ни тот ни другой ему не сосуд. Это не значило, что они в безопасности: на дороге он не взял никого — и не оставил никого. Того, кто стоит между ним и целым, он не обходит. А целых в роду двое. Я — и девочка лет шести с ржавой подковой на коленях, у которой я взял гвоздь, потому что отказываться не учат ни в каких закупках. Подтверждения у меня не было. Я положил пятое рядом с четвёртым, не закрывая.

Теодор сказал