Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Зачем?

— Три причины, и все три — обыкновенные. Первая — знание. Демон не умеет лгать. Совсем. Как камень не умеет плавать. Спросил — получил правду. Для тех, кто торгует знанием, это дороже золота. Вторая — вещества. У них там есть то, чего нет здесь, и на этом собирали такие цепи, о каких Тележников не расскажет вам никогда, потому что ему стыдно за ремесло. Третья — война. Кто вызвал сильнее, тот и прав. Обыкновенные причины, я сказал. Ни одной, ради которой не ломали бы стен.

Демон не умеет лгать. Я знал одного, кто не умел, — и умел всё остальное, — и на секунду мне стало холоднее, чем полагалось в этой тёплой зале. Я убрал это в стопку, не разворачивая.

— Стену ломали не таранами, — продолжал он. — Каждый зов — как игла сквозь холст: дырка малая, холст цел. Тысяча игл — и холст расходится сам. Пришёл день, когда демонам перестали быть нужны маги. Они пошли сами. По своей воле, через то, что осталось от стены, и их было семеро, и любой из семерых стоил всех наших великих, вместе взятых.

— Изоляция, — сказал я. — Прокололи изоляцию тысячу раз, и в кабеле пошёл пробой.

— Слов не знаю. Устройство ухватили. — Он сказал это без улыбки, и я услышал, что ту же фразу мне говорил в пещере другой человек, о другом. — Дальше вам рассказывали в трактире, я полагаю.

— Царь Святослав. Взял меч и выгнал нечисть за ворота. С тем мечом похоронен, место унесли с собой.

— Всё верно, кроме «нечисти». Лоточники ставят «нечисть», потому что «демон» не продаётся. Он выгнал их за Врата Миров — за то, что осталось от стены, — и мечом же затворил. Печать на Вратах — от меча. — Он помолчал. — Это вторая эпоха, и о ней читают курс, и в летописи она есть, потому что царскому дому летописи пишут исправно. Третья эпоха в летописи не значится. О ней я расскажу вам, а вы её никуда не запишете.

— У меня память, ваше превосходительство. Записывать не требуется.

— Знаю. Мне доложили и об этом.

Он вернулся к столу и сел, и положил ладонь на роспись, как кладут её на плечо.

— Печать меча стояла долго. Потом она ослабла — печати слабеют, всё слабеет. Не сразу, не заметно, и когда заметили, было поздно: Врата держались на волос, и с той стороны в этот волос уже входили. Того, кто заметил, звали Воротынский. Он был там один — далеко на юге, в месте, куда и теперь не ходят, — и у него не было ни меча, ни второго человека. У него была кровь. Своя. Он отдал её печати — всю, какая была. Не «причастен к призыву». Причастен к тому, что тварь не вошла. Дед ваш говорит «удержали» — верно, удержал. Только звал не он. Он держал.

Свеча у меня в этой зале не горела — здесь было светло от окон, — и всё-таки я смотрела в стол, туда, где должна была быть свеча. Так было проще. В прошлой жизни, когда мне сообщали, что поставщик, которого мы три года держали в чёрном списке, оказался единственным, кто вовремя вёз, я тоже смотрел в стол.

— Кровью — это как? — спросил я. — Чем кровь держит печать, которую поставил меч?

— Не держит. Печать стоит сама, триста лет. Кровь в ней замешана — и это важнее, чем «держит». Об этом второй вопрос, и мы до него дойдём.

— Дар.

— Дар не пропал — его забрали. У него и у всех, кто после него, потому что кровь одна на всех, а кровь с того дня стала тем, что ищут. Забрали не жизнь и не глаза — то, чем он был маг: способность держать в себе силу. Искра при вас. Копить нечем. Вам это объясняли.

— Дед объяснял: камень, сколько ни лей — сухо.

— Ваш дед точен, когда говорит о том, что видит. — Он снял ладонь с росписи. — А теперь про то, чего в архиве нет и почему.

* * *

— Дар пропал у рода в одно поколение — это видели все. Причины не видел никто: он был там один и оттуда не вернулся. Кто отдал печати всю кровь, домой рассказывать не приходит. А вернись он — молчал бы, потому что сказать «Врата держит моя кровь» — значит объявить, где искать ту кровь, чтобы Врата открыть. А свет не терпит пропавшего дара без причины. Дар без вины — это страшно: значит, может пропасть у любого. Дар за вину — это понятно, это можно рассказать за столом. Свет придумал вину. Род, которому трёх поколений не хватило, чтобы вспомнить, отчего он молчит, поверил свету — и стал рассказывать вину сам. Детям. В десять лет. Портрет снял.

— И бумаги нет, потому что…

— Потому что писать было нечего. Наказания не было. Был щит, а щиты в отобрания не заносят.

Я сидел и складывал. Дед за креслом, с целой рукой на спинке: «заслужил». Двенадцатый портрет в чёрной ткани — нет, тот был отца. Тот, о котором «снят задолго до меня», я не видел вовсе; о нём знали только, что его нет. Три века дом рассказывал себе, что стыдится, и стыдился прилежно, по всему протоколу — не объяснять, не извиняться. И весь этот протокол был выстроен вокруг человека, чей портрет следовало вешать в зале первым.

— Вы могли сказать деду, — сказал я.

— Мог. Не сказал. Ваш дед — человек, который знает, чего не сделает, и говорит об этом вслух. Такому нельзя дать знание, которым он не сможет распорядиться: он станет его хранить, а хранить — это тоже способ выдать. — Он посмотрел на меня прямо. — Вам я говорю, потому что вы всё равно узнали бы. Вы искали снизу, через полки. Кто ищет так — найдёт, только позже и не у меня.

— И ещё потому, что на мне искра.

— И потому что на вас искра. Об этом, — сказал он, — тоже второй вопрос.

Он встал снова, и на этот раз не к окну — прошёлся вдоль стола, один раз, туда и обратно, и сел.

— Слушайте теперь то, ради чего я, собственно, вас