Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Меня месяц не пускали к окну, — сказал он, откашлявшись. — Понадобилось, чтобы безмагический закрыл мне газ.

— Стой! — сказала Екатерина в лестницу, не повышая голоса, и снизу ответили.

— Свечи не вносить, — сказал я вниз. — Стойте на площадке. Закройте кран на лестнице и стойте. Считайте до трёхсот.

Снизу сказали «слушаюсь», и было слышно, что сказали это не мне, а ей.

* * *

Клык горел свои четыре минуты и на четвёртой мигнул, налился ярче и погас. Екатерина держала дощечку ещё секунду после того, как свет кончился, потом положила её на подоконник, в холод, к открытой раме, куда я и просил. Над жилой поднялась ниточка дыма; пахло жжёным волосом, и запах вытянуло в окно.

Осталась темнота. Полная, с холодом от окна и с тем, как на площадке лакей считал вслух — шёпотом, но я слышал, потому что дверь была открыта, и на девяносто он сбился и начал с восьмидесяти.

— Дважды вы мне сказали «нет», — сказал Александр из темноты. — При гостях и вот сейчас, при жене. Катя, слышала? Я велел ему зажечь свет, а он велел мне погасить.

— Я слышала.

— В этом доме мне не говорят «погасите». В этом доме мне говорят «зато у вас есть что держать». — Он помолчал. — С тех пор говорят, как у меня впервые вышло. Мне было девять. У нас так заведено: в девять лет наследник зажигает лампаду при отце, в домовой церкви, при всём дворе. Дед зажигал с ладони, отец — с ладони. У отца, говорят, огонь встал такой, что диакон отступил на шаг. Я стоял перед лампадой и держал огонь, и он у меня лёг раньше, чем фитиль занялся. Три раза. На четвёртый отец положил свою руку поверх моей — так, чтобы двор видел одну руку, — и лампада зажглась.

На площадке досчитали до ста двадцати.

— Двор видел две, — сказал Александр. — Все знали, что две. И с тех пор все говорят: зато у вас есть что держать. Ваше высочество, у вас есть что держать. Лекари так говорят. Отец так говорит, только он говорит это глазами, потому что вслух не умеет. — Голос у него был ровный, без обычной лёгкости, тот, каким он в парке сказал «отец так думает». — А вам, Воротынский, сказали: искра, — и сделали из этого событие. Шапочка съехала. Между нами разницы — на одну трубку, а событие сделали из вас.

— Из меня сделали событие потому, что от меня ничего не ждали, ваше высочество. С вас спрос другой.

— Спрос, — повторил он. — Вот это верно. С меня спрос, как со всего рода разом. На лотках меня рисуют с огнём в кулаке, вы видели, — за грош. А я держу его, чтобы прикурить. И когда я лежал месяц, весь двор говорил вслух про здоровье, а думал про одно: если он не встанет, кто?

— Он встал, — сказала Екатерина.

— Встал. — Он засмеялся коротко, без кашля. — Встал, и первый, кому я обрадовался, — безмагический с нитками. Потому что он единственный в этом городе, кому от меня ничего не надо. Это Катя первая заметила, не я. Я заметил только, что мне с ним легко.

Я стоял в темноте у стола, где под ладонью лежали его ноты с зачёркнутым словом, и молчал, потому что говорить поверх этого было нечего, — второй раз за месяц, и второй раз не с Теодором. В прежней жизни поверх моей руки никто своей не клал — ни на людях, ни без людей. До сегодняшнего вечера я считал, что это худший из двух вариантов.

— Двести, — сказали с площадки, уже не шёпотом.

* * *

— У нас дома в это время темнеет в четыре, — сказала Екатерина.

Она сказала это в темноту, никому, и я не сразу понял, что «дома» — это не второй этаж лекарского корпуса.

— Зимой — в три. Ламп не жгли, свеча стоила денег. Сидели без света и разговаривали, потому что в темноте больше нечего делать. Я пять лет здесь ждала, когда стемнеет, чтобы стало похоже. — Пауза была короткая, отмеренная. — Здесь при свете говорят меньше. Вы заметили. Он при лампах шутит. В темноте — сказал.

— Я не сказал ничего лишнего, — сказал Александр.

— Ты сказал ровно столько, сколько надо. Это в первый раз за месяц.

Я стоял и слушал её голос — медленный, с нажимом на гласных, выученный поздно и хорошо, — и только тут заметил, что за весь вечер, с той минуты, как погас первый рожок, не посчитал ничего. Ни изразцов, ни ступеней. В темноте считать было нечего. Лица не было. Было слышно, как она дышит у окна и как отпущенный шпингалет постукивает о раму, и был голос, которого у той, другой, не было никогда. Та говорила быстро, съедая окончания, и смешок в голосе был всегда, даже когда она ругалась. Эта говорила про свечи, которые стоили денег, и про то, как ждала темноты в чужой стране, чтобы стало похоже на дом. У той дома было всё, что нужно, и она его собрала за один вечер.

Это была не рифма и не копия. Женщина, которая знает, где в её доме семь кранов, и проверяет за лакеем.

— Триста! — сказали с площадки.

— Входи, — сказала Екатерина.

Свеча вошла первой, потом лакей с ней, потом ещё две свечи в его руке, и по стенам поднялся жёлтый, и лицо вернулось — то самое, с родинкой над губой справа, с наклоном головы к плечу. Я посмотрел на него прямо и недолго, как смотрят на хозяйку дома. Родинка была на месте. Считать изразцы мне не понадобилось.

— Дощечку заберите, — сказала она. — Она ваша. Она сгорела, вы говорили, это в ней самое честное.

Я забрал с подоконника дощечку, тёплую ещё у жилы, и завернул в холстину. Жила спеклась шариками — тремя, у середины, как в усадьбе.

— В субботу, — сказал Александр. — Гости, воск, гитара. Приходите без дерева, дерево вы нам уже показали. — Он взял со стола ноты и посмотрел на зачёркнутое слово. — Середину вы помните?

— Помню.

— Придёте раньше гостей. Продиктуете. — Он сложил лист. — Раз уж я один в этом доме не умею ничего записать.

Я откланялся обоим по чину и вышел на лестницу, где на площадке пахло газом сильнее, чем наверху, и седьмой кран стоял ушком поперёк трубы. Лакей закрыл его правильно.

* * *

Семь минут до общежития я прошёл за семь, не останавливаясь, — и всю дорогу считал не ступени и