Герой поневоле - Николай Бирюздин

— По слагаемым. У брата вашего я не просил ничего. И просить не собираюсь.

— Это и есть ход, — сказала Анна. — Кто не просит две недели, тот просит потом один раз. И много.

— Тогда считайте дальше и ждите, когда попрошу. У вашего расчёта нет срока, а у меня есть: унимающего я жду до весны, девятым в очереди, раньше меня со счетов не списать. — Я развернулся к ней вместе со стулом, чтобы не говорить вполоборота. — А пока срок идёт, вот вам слово, другого у меня нет. Я не желаю зла вашему брату. Ни ему, ни его жене, ни вам. Хотите — повторю при свидетелях. Хотите — напишу, и подошьёте к гладкой бумаге писаря.

— Скажите это ещё раз, — проговорила Анна. — Сюда. — Она коснулась пальцем стола перед собой, и я понял, что «сюда» значило «глядя мне в лицо».

Я сказал. Слово в слово, не переставив ничего, — она слушала, как сверяют копию с подлинником, и по лицу её нельзя было прочесть, сошлось ли.

— Слова, — сказала Анна.

— Слова. Остальное вы посчитали сами.

Она смотрела на меня не мигая, и пальцы её лежали на тетради ровно. Потом она спросила — не меняя голоса, без перехода.

— А взгляды?

* * *

Вопрос пришёл мимоходом, в конце, когда я уже решил, что худшее позади. Эту манеру я знал — проходил дважды в прежней жизни — и всё равно оказался не готов, потому что к этому вопросу готовым быть нельзя.

Соврать было можно. Складно: устал, свет от ламп, задумался о своём. Гладкая бумага, в которой всё сходится. Она записала бы враньё в свою тетрадь и продолжила считать — и досчиталась бы. Такие досчитываются.

— Она похожа на женщину, которую я знал, — сказал я. — Очень похожа. Той женщины больше нет.

Анна не пошевелилась.

— До болезни? Вы же многого не помните.

— Это помню. Голова сама выбирает, что беречь. Мою не спросили.

— Кто она была?

— Всё, — сказал я. — Дальше этого ответа не будет. Ни вам, ни кому другому, ни за какой счёт. Спросите ещё раз — я встану и уйду, и складывайте что хотите.

Дама в сером у дверей перехватила рукоделие. Анна молчала, и я успел сосчитать четыре карточки библиотекаря.

— Брат горел три недели, — сказала она наконец, и голос у неё не изменился, только стал тише на одно деление. — Екатерина сидела при нём ночами, это все знают, это принято рассказывать. Я сидела за ширмой. Меня не пускали — я приходила, когда фрейлина засыпала, и считала его вдохи. До трёхсот и сначала. Собьюсь — начинаю заново, потому что казалось: пока считаю, дышит. — Она разгладила тетрадь тем же движением, что в начале. — Я к тому, Воротынский, что складывать я начала не с вас. И кончать на вас не собираюсь.

— Я понял.

— Не уверена. — Она помолчала. — Кто приходил в мастерскую?

— Не знаю. Правда — не знаю. Лицо видел, лицо никакое.

— А кто знает?

— Тот, кто послал.

— И это имя вы мне тоже не скажете.

— Этого имени у меня нет. Есть арифметика — вроде вашей. Она не для чужих тетрадей.

— Стало быть, тетрадей у вас тоже две, — сказала Анна. — Одна для показа, другая для счёта.

— У вас ведь так же, ваше высочество. Ваша до сих пор не раскрыта.

Она опустила глаза на свою тетрадь — коротко, впервые за разговор проверив себя, — и снова подняла.

Анна посмотрела на свою тетрадь, так и не раскрытую, и мне на секунду показалось, что она возьмёт перо. Не взяла.

— В субботу вы сказали ему «нет» при гостях, — сказала она, поднимаясь, и стул за ней не скрипнул. — Дешёвый интриган поддакивает. Дорогой говорит «нет» и ждёт, пока оценят. Я не знаю, который вы. Знаю одно: вы первый человек в этом городе, который отвечает «дальше ответа не будет» вместо красивого вранья. Мне это нравится и меня это настораживает. Одновременно.

Она взяла тетрадь. Дама в сером у дверей сложила рукоделие.

— И вот ещё что, — сказала она уже другим тоном, будничным, каким говорят о расписании. — Брат зовёт вас, потому что ему с вами легко. Таких людей у него двое, и оба служат, — вам это уже говорили. Так вот: ходите. Что бы я ни насчитала. Ему от вас польза, это я тоже посчитала, и эта графа пока перевешивает.

— А если перестанет перевешивать?

— Узнаете первым.

— Таблицу переписывайте внимательнее, — сказала Анна. — В седьмой есть опечатка. О ней знает даже прислуга.

Она пошла к дверям, и пустота пошла с ней. У самых дверей она сказала, не оборачиваясь, — тем голосом, каким считают.

— Я слежу за тобой, Воротынский. Не оступись.

* * *

Перо я достал из чернильницы не сразу — чернила на нём подсохли, пришлось макать заново. Седьмая таблица лежала раскрытой на той же странице. Опечатка стояла, где сказала Софья: сорок вторая клетка, сорт, которого нет ни в одной банке. Я выписал клетку в тетрадь с пометкой «опеч., спр. у Т.» и посидел над ней дольше, чем требовала клетка.

Учёт мой разрастался. Была ведомость компонентов — самая старая и самая честная из моих бумаг. Была страница на Теодора, с красной строкой, заведённая там, где её никто не прочтёт. Теперь набиралась третья, и в неё просились люди. Дед с его «так и будем говорить всем» вписался туда первым, ещё в усадьбе, просто я тогда не знал, что веду эту страницу. Следом легли старик с кочергой и Софья с тряпкой, потом принц с гитарой и Екатерина с чужим лицом. С сегодняшней среды туда ложилась принцесса, которая считает до трёхсот, чтобы брат дышал, — и которая теперь будет пересчитывать меня всякий раз, как я попадусь ей на глаза. Каждому на этой странице я был должен, и ни с одним не мог расплатиться единственной твёрдой валютой, какая у меня осталась.

Библиотекарь дошёл до конца ящика и задвинул его. Я обмакнул перо и вернулся к сорок третьей клетке.

Записка была в четыре строки, и четвёртая стояла отдельно, с чертой под ней: «Вторую — принесите».

Принёс её всё тот же лакей в синем, на арифметику, и класс повернулся за ним весь, только быстрее, чем в первый раз, — привыкли. Три верхние строки звали в четверг после вечерни, во второй этаж, «без гостей и без гитары: лекари». Подписи опять не было. Откуда он знал, что вторая уже есть, я сообразил только