Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
От этого взгляда у Вадима всякий раз холодело внутри.
До Канска ехали почти сутки — поезд тащился медленно, подолгу стоял на разъездах, пропуская встречные составы. В Канске пересели на телеги — партия наняла у местных мужиков шесть подвод под инструменты, палатки, провиант и людей — и ещё два дня тряслись по пыльному тракту на северо-восток, вдоль реки Кан, к той самой земле, которую предстояло размежевать.
Работу свою Вадим понял не сразу. Вернее, сразу понял суть, но не сразу — масштаб.
Переселенческое управление присылало в Сибирь крестьян из европейской части России — сотни тысяч в год. Каждой семье полагался надел: пятнадцать десятин на душу мужского пола, бесплатно, навечно. Но прежде чем переселенец мог получить свои десятины, кто-то должен был эту землю найти, обследовать и разделить. Это и была работа партии.
Сначала — обследование. Землемеры и техники вместе с проводником из местных старожилов объезжали и обходили отведённый под переселение участок казённой земли — несколько тысяч десятин тайги, болот, лугов и редких полян. Смотрели: где можно пахать, где лес слишком густой, где болото, где вода. Есть ли дорога. Далеко ли до ближайшего села, до церкви, до станции. Можно ли тут вообще жить.
Потом — съёмка. Вадим с теодолитом прокладывал по границам участка теодолитный ход — длинную ломаную линию из точек, между которыми рабочие натягивали стальную мерную ленту, а он измерял углы. Внутри — буссольная съёмка: речки, ручьи, болота, гривы, опушки. Всё это ложилось в полевые журналы столбиками цифр, а вечером, при свете керосиновой лампы, в палатке, превращалось в абрисы и чертежи.
Потом — нарезка. Участок делили на посёлковые участки, а внутри них — на наделы для каждой семьи. Пашня, покос, выгон, усадьба. Каждую границу надо было отметить на местности: просечь просеку в лесу, выкопать межевые ямы, насыпать курганы, вкопать межевые столбы — толстые, затёсанные, с выжженными на них номерами. Межевой столб в тайге, сказал как-то Кравцов, это первая буква в книге, которую потом напишут люди.
Потом — проект. Чертёжная в Красноярске, планшеты, акварель, тушь, объяснительная записка, ведомости. И наконец — отвод: выезд на место вместе с ходоками от переселенцев, показ границ, подписание актов.
Работали от рассвета до заката. Вставали в пять, при первых лучах солнца, наскоро пили чай с сухарями и шли в лес. Возвращались в сумерках, искусанные мошкой, мокрые от росы, с ободранными о сучья руками. Ели кашу с салом, пили чай, падали в палатке на сено, как подкошенные, — и засыпали, не успев положить голову на свёрнутый зипун.
Рабочих было шестеро — нанятые в ближайшей деревне мужики-старожилы и двое переселенцев-ходоков из тех самых витебских. Старожилы — крепкие, сноровистые, немногословные, с цепким прищуром охотников — к "расейским" относились свысока, с насмешкой, называли их "самоходами" и "лапотниками". Переселенцы — тихие, робкие, говорившие на мягком, певучем белорусском наречии, которое Вадим понимал с трудом, — держались особняком и смотрели на всё вокруг с испугом и надеждой одновременно.
Одного из них звали Язэп — Иосиф по-русски — Ковалевич. Лет сорока, сутулый, жилистый, с выцветшими голубыми глазами и негнущимися, узловатыми пальцами пахаря. Под Витебском у него осталась хата, полдесятины песчаной земли да могилы двух детей, умерших в голодный год. Здесь, на Кане, ему обещали пятнадцать десятин на душу — на него, на жену, на трёх оставшихся сыновей —итого, семьдесят пять десятин земли. Целое имение.
— Пан Андрэй, — спрашивал он Вадима по вечерам у костра, путая русские и белорусские слова. — Скажыце, гэта праўда? Праўда, што ўся гэтая зямля — наша будзе? Уся-уся?
И показывал рукой на тайгу вокруг, на поляны, на луга вдоль Кана, на холмы, поросшие березняком.
— Правда, — отвечал Вадим.
И Язэп смотрел на него с таким выражением, будто Вадим был ангелом, сошедшим с небес.
А Вадим смотрел на этого человека — и видел потенциальное будущее. Как например Язэп выкорчует лес, распашет поле, срубит избу, — сам, своими руками, вот этими узловатыми пальцами. Как его сыновья вырастут здесь, женятся, нарожают детей. А через двадцать лет к его избе придут люди в кожанках, вооружённые наганами и объявят его кулаком — потому что у него будет две лошади и три коровы, — и вывезут вместе с семьёй куда-нибудь ещё дальше, в Нарым или на Игарку, умирать.
А может, и не вывезут. Может, повезёт и он не доживёт до этого.
Он смотрел на Язэпа и молчал.
Но были и другие мысли, другие чувства. В конце августа, когда партия кончила съёмку и начала ставить межевые столбы, Вадим однажды вечером стоял на опушке, глядя на только что прорубленную просеку — прямую, как стрела, уходящую вглубь тайги, к далёкому горизонту. Вдоль неё, через каждые сто саженей, стояли свежие белые столбы. И он вдруг понял, что видит, как рождается страна.
Не та страна, о которой пишут в учебниках, — с царями, войнами, революциями и вождями. А та, настоящая, которая состоит из полей, деревень, дорог, межевых столбов. Из людей вроде Язэпа. Через год здесь, на этой поляне, встанут первые избы. Через десять — будет село с церковью и школой. Через сто — может быть, посёлок городского типа с асфальтом и магазином, через который он, Вадим, проедет как-нибудь в командировке, даже не подозревая, что когда-то сам вбил тут первый столб.
От этой мысли захватывало дух.
В блокноте в тот вечер он записал: "Сегодня я поставил последний столб на участке Ковалевича. Номер 47. Выжег его сам. Кто знает, может, через сто лет его кто-нибудь найдёт, гнилой, полузасыпанный, — и подумает: кто его