Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вадим вошёл — и остановился, будто наткнулся на стену.
В ближнем шкафу, на средней полке, стоял теодолит. Латунный, новенький, сияющий, с зрительной трубой в кожаном чехле и лимбом, на котором было выгравировано: "Е. С. Трындинъ и С-вья. Москва".
Точно такой же, как у него на подоконнике в Кедровске. Или — тот же самый?
— Что, нравится инструментик? — раздался за спиной густой бас.
Пётр Никанорович Кравцов был мужчиной лет пятидесяти пяти, огромным, тучным, с седой гривой волос, кустистыми бровями и такой же седой бородой, которая росла, казалось, во все стороны сразу. Одет в просторный чесучовый пиджак, мятый, с пятнами чернил на рукаве, и в пенсне на широкой чёрной ленте. Голос у него гремел, как пароходный гудок, глаза под кустистыми бровями — живые, весёлые, пытливые.
— Новинка, — сказал он. — Только из Москвы прислали. Трындинская работа, лучше немецкой. А ну-ка, сударь, покажите, на что вы годны. Лев Аркадьевич... простите, — он покосился на Ветлугина и подмигнул, — Леонид Андреевич говорит, вы мастер в своём деле. Посмотрим.
Он снял теодолит с полки, вынес на балкон, установил на штатив и кивнул на колокольню Благовещенской церкви, видневшуюся над крышами.
— Отнаблюдайте мне угол между крестом на колокольне и флагштоком на пожарной каланче. Двумя приёмами, при круге лево и круге право. Да побыстрее, у меня времени нет.
Вадим подошёл к инструменту — и руки сами всё сделали. Приводить теодолит в рабочее положение, центрировать, горизонтировать, фокусировать трубу. Наводить на цель, брать отсчёт, переводить трубу через зенит, наводить снова. Он делал это тысячи раз — на Ангаре, на Ямале, на Таймыре. Только там у него был электронный тахеометр, а здесь — латунь, стекло, винты, верньеры. Но принцип — тот же. Геометрия — та же.
Через десять минут он протянул Кравцову листок с отсчётами и вычисленным углом.
Заведующий долго смотрел на цифры, хмурил кустистые брови, потом сам припал к окуляру, проверил. Выпрямился. Посмотрел на Вадима поверх пенсне.
— Расхождение между приёмами — восемь секунд, — сказал он медленно. — Восемь секунд, сударь. У меня землемеры с институтскими дипломами по минуте расходятся. Где учились?
— У отца, — сказал Вадим. — И у инженеров на изысканиях.
— Хорошие, видать, были инженеры, — проворчал Кравцов. Помолчал, пожевал губами, и вдруг расхохотался, громко, раскатисто, на всю контору. — Беру! Беру, чёрт побери! Техником второго разряда, шестьдесят рублей в месяц, полевые — отдельно. Паспорт — в канцелярию, к Федосееву, пусть оформит. Через неделю — в поле, на Кан, участки для витебских переселенцев нарезать. А пока — вот вам стол, вот вам журналы, считайте.
Он хлопнул Вадима по плечу так, что тот покачнулся, и, уже уходя, обернулся в дверях:
— А правда, что вы на Тунгуске были, когда там... это самое... громыхнуло?
Вадим помедлил и кивнул.
Глаза Кравцова за стёклами пенсне вспыхнули — тем самым огнём, о котором говорил Ветлугин.
— Зайдите ко мне вечерком, — сказал он, понизив свой громовой голос почти до шёпота. — Расскажете. Подробно. Ох, сударь, есть у меня одна мысль...
И ушёл, громыхая сапогами по лестнице.
Вечером того же дня, в канцелярии, писарь Федосеев — тощий, лысоватый, с жидкой бородкой и чернильным пятном на кончике носа — неторопливо переписал данные из серой паспортной книжки в толстый конторский журнал, промокнул промокательной бумагой и поставил в паспорте лиловый штамп.
Так Вадим Сергеевич Шаповалов, геодезист из Кедровска, родившийся в 1990 году, перестал существовать.
Вместо него на свете появился Андрей Петрович Сомов, мещанин города Енисейска, техник второго разряда Енисейского переселенческого района, тридцати шести лет от роду, православный, холостой, рост средний, волосы русые, глаза серые, особых примет не имеющий.
Комнату он снял у вдовы чиновника, на втором этаже деревянного дома выходившего на набережную, — маленькую, чистую, с геранью на подоконнике, с иконой в углу, с железной кроватью и комодом. Из окна был виден Енисей, а над крышами, на высоком холме, — белая часовня Параскевы Пятницы.
В первую ночь Вадим долго сидел у окна, глядя на часовню, освещённую закатом.
Потом достал купленную днём тетрадь в клеёнчатой обложке , — обмакнул перо в чернильницу и вывел на первой странице, старательно, с непривычки сажая кляксы:
"Красноярскъ. 28 iюля 1908 года".
Подумал и приписал ниже, уже без ятей, по-своему:
"Я здесь. Я жив. И я обязательно вернусь".
За окном, над Енисеем, гасло небо. На колокольне Благовещенской церкви звонили к вечерне. Где-то в слободке лаяли собаки.
У него начиналась здесь новая жизнь.
Глава 9. Межевые столбы
В поле партия выехала в начале августа, ранним утром, с Красноярского вокзала.
Его Вадим помнил другим конечно, отреставрированным, с башенкой и часами, с толпами людей в наушниках, уткнувшихся в телефоны, с электронным табло и голосом диктора, объявляющим поезда на Москву и Абакан. Сейчас здание было то же самое, узнаваемое, только новое, пахнущее свежей краской, вокруг перрон, мощённый булыжником. Паровоз — огромный, чёрный, лоснящийся, с красными колёсами в человеческий рост и высокой трубой, из которой валил густой, чёрный, дым, — пыхтел, шипел, выпускал облака пара и казался живым чудовищем, которое вот-вот сорвётся с рельсов и понесётся само по себе. Вагоны распределялись