Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— А третьи — что конец света наступает, — подхватила Дарья Никитична, крестясь, но с улыбкой. — Как есть конец света, страшный суд. Бабы наши, слободские, все до одной — в церковь! Причащаться, исповедоваться, пока не поздно. Отец Михаил в Николаевской церкви — старенький — исповедовал с утра до ночи, весь в поту, пока не упал. А они всё идут и идут. Купчиха Перетятькина, говорят, сто рублей на храм пожертвовала, лишь бы грехи отпустили...
— Это ещё что! — подхватил Басов, утирая слёзы смеха. — На Песках, говорят, один старовер гроб себе заказал, лёг в него в чистой рубахе, свечку в руки взял, — и лежит, ждёт трубы архангельской. Сутки пролежал, другие. Жена ему щи носила, в гроб подавала. На третьи сутки, говорят, встал, плюнул и пошёл в кабак.
Все захохотали. Вадим тоже улыбнулся — за компанию, вежливо, — но на душе было пусто. Он видел Ванавару. Видел Митрия, придавленного брёвнами. Видел урядника с запрокинутой головой. Видел Агафью с переломанной рукой, шепчущую: "Конец света".
Для этих людей конец света был анекдотом. Для тех — правдой.
Ветлугин, видимо, почувствовал его настроение. Под столом коснулся его колена — тихо, ободряюще.
А потом, конечно, взялись и за Вадима.
Расспрашивали подробно, дотошно, как умеют расспрашивать люди, привыкшие к конспирации, — вроде бы дружески, за чаем, а на самом деле проверяя каждое слово. Кто такой? Откуда? Чем занимался? Где учился? Как познакомился с Лёвой? Какие у тебя убеждения, товарищ? Ты с нами или против нас?
Вадим отвечал — коротко, как учил Ветлугин. Сомов Андрей Петрович, мещанин из Енисейска. Отец — мелкий приказчик. Учился у инженеров на изысканиях, работал техником, был в Харбине, потом на золотых приисках, на Тунгуске. Партия разбилась на порогах, сам чудом уцелел. В тайге встретился с Ветлугиным, бежавшим из ссылки, вместе выбрались.
Убеждения? Вадим помолчал, подбирая слова.
— Я инженер, — сказал он наконец. — Я верю в то, что можно измерить и проверить. Верю, что люди должны жить лучше, чем живут сейчас. А как этого добиться... это вы, наверное, знаете лучше меня.
Анна Сергеевна посмотрела на него долгим, внимательным, недоверчивым взглядом. Ничего не сказала. Но Вадим почувствовал: эта женщина его не приняла. Пока.
Зато Басов кивнул одобрительно.
— Честно сказал, — проговорил он. — Не юлишь. Таких люблю.
О работе Ветлугин заговорил через три дня, когда они оба отъелись, отмылись в бане и немного пришли в себя.
Сидели вечером на лавочке у ворот, глядя, как по слободке гонят с пастбища коров, как над крышами поднимается дым из труб, слушая, как на станции свистят паровозы.
— Есть в городе одно учреждение, — сказал Ветлугин, понизив голос. — Переселенческое управление. Енисейский переселенческий район. Слышали?
Вадим покачал головой.
— Сейчас, при Столыпине, в Сибирь едут сотни тысяч крестьян. Из Полтавской губернии, из Курской, из Тамбовской, из Витебской, — со всей России. Им обещают землю — по пятнадцать десятин на душу, бесплатно, навечно. Только землю эту надо сперва найти, обследовать, обмерить, нарезать на участки, нанести на карту. Где пашня, где лес, где покос, где вода. Целые волости в тайге размечают. А делать это некому. Землемеров не хватает, техников не хватает, топографов не хватает. Берут всех, кто хоть что-то умеет держать в руках, кроме топора. Даже ссыльных, — он усмехнулся, — даже тех, кто под надзором полиции. Половина землемеров в переселенческих партиях — бывшие студенты, высланные за политику. Начальство смотрит на это сквозь пальцы. Работать-то кому-то надо.
— И вы хотите...
— Я хочу, чтобы мы с вами туда поступили, — просто сказал Ветлугин. — Вы — под своим новым именем. Я — под тем, что выправят мне товарищи. Гриша уже взялся, обещал через неделю. Буду Леонидом Андреевичем Вершининым, — он поморщился, — дурацкое имя, но выбирать не приходится.
Он помолчал, глядя на закат над крышами.
— И ещё одно, Андрей Петрович. Заведующий землеотводными работами, Пётр Никанорович Кравцов, — член Красноярского подотдела Географического общества. Человек учёный, любопытный, страстный. Я знал его ещё по железной дороге. Когда до Красноярска дойдут вести о том, что случилось на Тунгуске, — а они дойдут, рано или поздно, — он загорится. Поверьте, загорится. И захочет снарядить туда экспедицию. Не сейчас — сейчас туда не пройти, сами видели. Через год, может через два. Когда утихнут пожары. А мы с вами — единственные люди в Красноярске, которые там были. И видели всё своими глазами.
Вадим молчал. Сердце билось часто-часто.
Экспедиция. На Тунгуску. Туда, к горе, к рюкзаку, закопанному под мхом. К той самой двери, которая не открылась — пока не открылась.
"Ты жди, — сказал Савелий у костра. — Он придёт".
— Согласен, — сказал он.
Контора Енисейского переселенческого района помещалась в двухэтажном каменном доме на Гостинской улице, недалеко от собора. Внизу — канцелярия, где за длинными столами сидели писари в нарукавниках и скрипели перьями; вверху — чертёжная, светлая, с высокими окнами, выходящими на Енисей, и кабинет заведующего.
В чертёжной пахло тушью, клеем, табаком и пылью. На огромных столах лежали развёрнутые планшеты — карты, планы участков, схемы будущих переселенческих посёлков, разрисованные тонкими линиями, раскрашенные акварелью: зелёным — лес, жёлтым — пашня, голубым — реки и болота. Вдоль стен в застеклённых шкафах стояли инструменты — теодолиты, нивелиры, мензулы, буссоли, кипрегели, рейки, мерные ленты.