Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
В теплушках ехали переселенцы.
Вадим видел их — сквозь открытые двери, на перроне, у вагонов. Мужики в серых свитках и лаптях, бабы цветастых платках и длинных юбках, ребятишки, сопливые, чумазые, белоголовые, жмущиеся к матерям. Узлы, сундуки, мешки, самовары, прялки, бороны, сохи, клетки с курами. Старик с белой бородой до пояса, сидевший на сундуке и смотревший на вокзал так, будто видел перед собой Вавилонскую башню. Девочка лет пяти, которая прижимала к груди тряпичную куклу и плакала — тихо, без звука, только слёзы катились по щекам.
— Витебские, — сказал Ветлугин, перехватив его взгляд. — Наши с вами, Андрей Петрович. Им мы и будем нарезать землю.
Ехали вторым классом — Кравцов, широкая душа, выписал им казённые билеты. Ветлугин, уже числившийся в бумагах Леонидом Андреевичем Вершининым, землемером, сидел у окна и читал газету. Вадим смотрел в окно.
Сибирская железная дорога. Транссиб. Та самая, о которой он когда-то учил в школе: великая стройка конца девятнадцатого века, девять с лишним тысяч вёрст от Челябинска до Владивостока, одна колея, построенная за двенадцать лет. В своём времени он ехал по ней сотни раз — в командировки, в отпуск, к маме. Но никогда не видел её такой — новенькой, едва построенной, ещё пахнущей шпальной креозотной пропиткой.
Вагон второго класса снаружи был выкрашен в жёлтый цвет — Вадим уже знал, что по цвету здесь можно определить публику: синие вагоны первого класса для господ, жёлтые второго для чиновников, офицеров и купцов средней руки, зелёные третьего для всех прочих. Внутри вагон делился на купе узким коридором, тянувшимся вдоль окон. Стены были обшиты полированным деревом, тёмным, медово-коричневым, с тонкой резьбой по карнизам, латунные ручки, начищенные до солнечного сияния. Диваны — мягкие, глубокие, обитые серым сукном с бархатистым ворсом, уже чуть вытертым на подлокотниках, — днём служили сиденьями, а на ночь их раскладывали, и сверху опускались подъёмные полки. Над диванами — сетки для багажа, в которые пассажиры заталкивали саквояжи, картонки со шляпами, свёртки и корзинки со снедью. Под окном — столик, откидной, на бронзовой петле. Окно — большое, с опускной рамой на ремне, с плотной шторкой и кружевной занавеской. На стене — зеркало в деревянной раме и правила для пассажиров в застеклённой рамке, отпечатанные мелким шрифтом: курить в купе без согласия соседей воспрещается, высовываться из окон воспрещается, на ходу поезда выходить на площадку вагона воспрещается.
Вечером по коридору прошёл кондуктор — немолодой, усатый, в тёмном форменном кафтане с блестящими пуговицами, с медной бляхой на груди и свистком на цепочке — зажёг в каждом купе свечной фонарь под потолком, в стеклянном колпаке. Свет был тусклый, жёлтый, дрожащий, и тени от него покачивались в такт стуку колёс. В конце вагона, в тамбуре, топилась маленькая чугунная печка, рядом с ней на крюке висел медный чайник, из которого кондуктор за пятак наливал желающим кипяток.
В их купе ехали ещё трое.
У окна напротив сидел священник — отец Варсонофий, как он отрекомендовался почти сразу, — тучный, румяный, с пышной русой бородой, расчёсанной волосок к волоску, в тёмной рясе и широкополой шляпе, которую он положил себе на колени, бережно, как икону. Ехал в Канск, к новому приходу, и всю дорогу то дремал, сложив руки на животе, то доставал из корзинки варёные яйца, сало, пироги и с радушием угощал всех вокруг, приговаривая: "Кушайте, кушайте, путь дальний, а Господь велел ближнего не морить голодом".
Рядом с ним, у двери, — молодой подпоручик, совсем мальчишка, лет двадцати, с едва пробившимися усиками, в белом летнем кителе с золотыми погонами, туго перетянутый портупеей. Ехал в Иркутск, в полк, первый раз так далеко от дома, и это было видно: он то и дело поправлял фуражку, косился на своё отражение в зеркале, курил тонкие папиросы, вставляя их в длинный мундштук, и с юношеским высокомерием поглядывал на штатских попутчиков.
А у самой двери, на краешке дивана, примостился коммивояжёр — суетливый, вертлявый человечек неопределённого возраста, с напомаженными волосами, разделёнными идеальным пробором, в клетчатом костюме, в котелке и с огромным потёртым саквояжем, с которым он не расставался ни на минуту. Представлялся он агентом компании "Зингер" — швейных машин — и уже через полчаса знакомства успел рассказать всем, что у компании свои магазины в каждом губернском городе, что машины продают в рассрочку, по рублю в месяц, что даже в самых глухих деревнях бабы теперь шьют не руками, а на "Зингере", и что скоро швейная машина будет в каждой избе, как самовар. Говорил он без умолку, сыпал прибаутками, смеялся собственным шуткам и всё норовил показать картинки из рекламного альбома — дамы в турнюрах, склонившиеся над машинками с затейливыми чугунными станинами.
Вадим слушал его, глядя в окно, и думал, что этот коммивояжёр в чём-то прав. Будущее приходит именно так — не с броненосцами и не с манифестами, а с рассрочкой по рублю в месяц.
Подпоручик, заскучав, пытался заговорить с Ветлугиным о политике — о Думе, о Столыпине, о том, что "крамолу надо выжигать калёным железом". Ветлугин отвечал вежливо и уклончиво, с таким кротким выражением лица, что мальчишка-офицер быстро потерял к нему интерес и переключился на отца Варсонофия, расспрашивая того о сибирских медведях. Вадим, поймав взгляд Ветлугина, едва заметно улыбнулся. Знал бы этот подпоручик, с кем беседует.
За окном плыла тайга, потом начались поля — жёлтые, золотые, с копнами сжатой ржи, деревнями, рассыпанными по склонам холмов, белыми церквями, ветряными мельницами, медленно машущими крыльями. Станции — маленькие, деревянные, с резными наличниками, с колоколом на столбе у входа, в который бил дежурный, отправляя поезд. На каждой станции — бабы с корзинами, торгующие молоком, яйцами, жареными курами, огурцами, пирожками. Мужики с чайниками бегут к будке с надписью "Кипятокъ". Жандарм в голубом