Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Ветлугин купил газету — "Красноярец" — и сунул Вадиму. Тот развернул. Шрифт — с ятями, с ерами, с твёрдыми знаками, бумага — серая, тонкая, пачкающая пальцы. На второй странице, в разделе хроники, крохотная заметка: "Как сообщают из Кежмы, 17 июня утром над северной частью уезда наблюдалось необычайное явление: огненное тело, пролетевшее по небу, после чего послышались удары, подобные пушечным выстрелам. В домах дребезжали стёкла. Местные жители объяты страхом..."
И всё. Ни слова о Ванаваре. Ни слова о погибших. Ни слова о поваленной тайге.
Мир ещё ничего не знал. И, Вадим вспомнил, не будет знать ещё девятнадцать лет — до того самого дня, когда в эти края придёт Кулик.
Он сложил газету и сунул в карман.
Дом, куда привёл его Ветлугин, стоял в Николаевской слободке, на окраине, за железной дорогой, там, где селились рабочие мастерских и депо.
Слободка была совсем не похожа на центр города. Ни мостовых, ни каменных домов, ни золотых куполов — только немощёные пыльные улицы, разбитые колёсами телег, деревянные избы, где побогаче — с резными наличниками и палисадниками, где победнее — покосившиеся, вросшие в землю. Огороды, заборы, колодцы с журавлями. Куры в пыли, свиньи в лужах, козы, привязанные к столбам. И над всем этим — гудки паровозов со станции, грохот вагонов, дым из труб мастерских.
Дом был небольшой, но крепкий, в три окна по фасаду, с голубыми ставнями и палисадником, в котором цвели мальвы. Ветлугин постучал в калитку условным стуком — три раза, пауза, ещё два.
Калитку открыл мужчина лет пятидесяти — широкий, кряжистый, с седой окладистой бородой и руками кузнеца, чёрными от въевшейся металлической пыли. Он посмотрел на Ветлугина, и лицо его медленно, будто не веря, расплылось в улыбке.
— Лёвушка, — сказал он хрипло. — Лёва... Живой. Господи. Живой! А мы уж тебя похоронили. Писали нам, что ты из ссылки утёк да в тайге сгинул...
И сгрёб Ветлугина в охапку так, что у того хрустнули кости.
Звали хозяина Тимофей Ефимович Басов. Слесарь железнодорожных мастерских, тридцать лет у станка. В девятьсот пятом — один из вожаков забастовки, член стачечного комитета, едва избежавший виселицы. Жена его, Дарья Никитична, — маленькая, круглая, проворная, в белом платочке, — всплеснула руками, заохала, засуетилась, увидев гостей на пороге и через полчаса на столе в горнице уже дымился самовар, стояли щи со сметаной, горшок пельменей — настоящих сибирских, мелких, с рубленым мясом и луком, — кулебяка с рыбой, солёные грузди, мочёная брусника, свежий хлеб и графинчик водки, настоянной на кедровых орешках.
К вечеру собрались гости.
Пришла Анна Сергеевна Рябинина — худенькая, строгая, коротко стриженная женщина лет тридцати, в простом тёмном платье с белым воротничком, фельдшерица городской больницы. Пришёл Гриша — Григорий Кузьмич Пермяков, наборщик из типографии, долговязый, рыжий, весь в веснушках, с вечно испачканными типографской краской пальцами. Пришёл ещё кто-то — пожилой, сухой, молчаливый, в пенсне, которого все называли просто "Доктор" и который, как потом шепнул Ветлугин, действительно был врачом и состоял под гласным надзором полиции.
Ветлугина обнимали, целовали, хлопали по плечам. Женщины плакали. Мужчины крякали, утирая глаза кулаками.
Потом сели за стол.
И Вадим впервые увидел, как выглядит революционное подполье — не по учебникам, не по фильмам, а живьём.
Ничего героического в нём не было. Никаких бомб, никаких револьверов на столе, никаких пламенных речей. Обычные люди, сидящие за обычным столом, пьющие чай из самовара. Говорили негромко, вполголоса, то и дело поглядывая на занавешенное окно. Называли друг друга не по фамилиям, а по кличкам: Ветлугин например был "Землемером", Анна — "Сестрой", Басов — "Дедом". Говорили о каких-то "посылках", которые надо "переправить", о "литературе", которую надо "достать", о товарищах, сидящих в тюремном замке, которым надо передать деньги и тёплые вещи. Говорили о провокаторах — с такой ненавистью, какой Вадим не слышал ни в одном разговоре за всю свою жизнь.
Гриша обмолвился, что в подвале у него — гектограф. Вадим не сразу понял, о чём речь, потом вспомнил: примитивный множительный аппарат, желатиновая масса, на которую переносят текст, написанный особыми чернилами, и снимают оттиски, один за другим, по полсотни с одного листа. Листовки. Прокламации.
Он сидел, слушал, кивал — и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горькое.
Он ведь точно знал, что будет с этими людьми. Знал, что через девять лет они победят. Через двенадцать, многие из них станут большими начальниками. А через двадцать девять — многих из них, может быть, вот этого Гришу, вот эту Анну, расстреляют свои же, те, ради кого они сейчас рискуют жизнью. Как врагов народа. Как шпионов. Как провокаторов. Вспомнились слова сказанные известным адвокатом во времена французской революции Пьером Верньо, в октябре 1793 года, незадолго до его казни на гильотине.
" Революция — похожа на голодного зверя. Сначала она пожирает своих врагов, а насытившись, принимается за собственных детей".
О падении небесного тела, конечно, говорили и здесь.
— Ты бы видел, Лёва, что в городе творилось! — хохотал Гриша, размахивая руками. — Гром-то и до нас дошёл, слабенький, а дошёл, — будто где-то далеко, за горами, пушки палили. Стёкла дребезжали. А потом ночи — ты понимаешь, ночи белые стали, хоть газету читай! Ну, народ, понятное