Герой поневоле - Николай Бирюздин

— «Для чего» вы пишете длиннее всех. Остальные писали «для опыта».

— «Для опыта» — это не назначение. Это отговорка. Если я через месяц открою эту тетрадь, я должен знать, на что потратил позицию.

— Через месяц, — повторила она.

Мы стояли у верстака под одной лампой, и я впервые за всё время рассмотрел её руки. Руки были рабочие — с цыпками на костяшках, с въевшейся в подушечки чернотой от печной сажи — и на левой, у запястья, был след ожога, старый, в форме полумесяца. Такой оставляет край горна, когда тянешься не с той стороны.

— Вы ведь не только убираете, — сказал я.

— Я слушаю. Он говорит, когда работает, — сам себе, вслух. Я стою у дальней стены с тряпкой и слушаю. Пять лет. — Она забрала у меня тетрадь и повесила обратно на гвоздь. — А на лекции второго года хожу в заднюю дверь и стою за печкой. Там темно, и туда никто не смотрит.

— Пять лет за печкой.

— Отец записал меня сюда в книгу прислуги, когда мне было одиннадцать. В книгу студентов он записать не мог. — Она взяла тряпку из-за пояса, развернула и стала вытирать верстак там, где стояли банки, — ровно там, круговым движением, ничего не объясняя. — Дар у меня от него. Маленький. Лампу зажечь.

— Я видел.

— Все видят. Никто не говорит. Служанка, которая зажигает лампу, — это неудобно, проще не заметить. — Тряпка остановилась. — Вы заметили.

— У меня профессиональная деформация, — сказал я и тут же пожалел, потому что слово было не отсюда. — Привычка считать, что горит и от чего.

Она посмотрела на меня так, как смотрела в таблицу, — и, по-моему, отложила это «не отсюда» туда же, куда я откладывал свои бумажки. Потом отвернулась и принялась гасить лампу.

— Приходите в шесть, — сказала она в темноту. — К нему. Я буду у дальней стены. Если станете шептать над ярлыками — шепчите тише, он слышит лучше, чем кажется.

* * *

Банки я поставил в сундук, на «Начала», и запер. Братья спали. Я лёг и лежал, и думал не о банках и не о девушке с ожогом у запястья, а о том, что в графе «источник» у меня теперь две строки и обе — люди, а не лавки. В прежней жизни лучшие поставщики тоже были людьми, а не фирмами: Аркадьич знал, у кого в Зеленограде лежит партия, которой нет ни в одном каталоге. Потом я шагнул назад, на камень.

Теодор стоял на середине пещеры, ближе обычного, и шляпа была сдвинута на затылок. Такого я за ним не помнил.

— Оглавление, — сказал он. — Хорошо. Ты читал его вслух, я слышал каждую строку. Таблицу читал про себя.

— Двести восемьдесят клеток.

— Знаю. Я считал, сколько раз скрипнуло перо. — Он прошёлся, и шагов вышло четыре вместо трёх; он сам это заметил и встал. — Приложение второе. Ты его прочёл и перевернул страницу.

— Приложение второе не собирается. Оно не из материалов. Зачем мне перечень вещей, которых нельзя сделать?

— Затем, что учиться надо всему, что напечатано. Твоя ведомость — это ещё не вся книга. — Голос был прежний, наставнический, и я уже знал эту ноту: так он говорил, когда ответ был про меня и про пользу. — Завтра. Приложение второе — вслух, целиком, с перечнем и примечаниями. Это урок.

— Это две страницы.

— Тем легче.

Я сел на камень и посмотрел на него снизу. Шляпа так и сидела на затылке.

— Вы не спросили про Софью, — сказал я.

— Служанка с даром. Незаконная. Полезная. — Он пожал это тремя словами и отвернулся. — Про таких не спрашивают, таких берут. Ты взял. Дальше — не моё дело.

Про Ирину он тоже не спросил тогда. И про Софью не спросил сейчас. Спрашивал он про тех, кто сидит на скамье в пледе, и про тех, за кем ходят на тридцать шагов. И ещё — про две страницы, которые нельзя собрать из материалов.

Я положил это в стопку и не стал тянуть наверх: стопка и так уже не умещалась в голове, а завтра в шесть надо было переписывать ярлыки. Шёпотом.

— Приложение второе, — сказал я. — Вслух. Понял.

— Ничего ты не понял, — сказал Теодор, и это были слова старика из мастерской, почти до интонации. — Иди спать.

Я шагнул в тело. В сундуке, под крышкой, лежали три банки, записанные под моим именем в тетрадь, которую проверит человек в прожжённом фартуке. На листке с ведомостью в графе «источник» против позиции «сердечник» стояло теперь «отбраковка, зелёный стеллаж, под запись», а ниже, мелко, потому что места оставалось мало, я приписал второе имя за всё время — без инициалов, потому что инициалов не знал.

«Софья — спр.».

Дверь была не заперта.

Я стоял на крыльце с банкой под мышкой и смотрел на замок. Он висел на одной проушине, открытый, с откинутой дужкой, — так его оставляют на минуту, когда выходят за водой. Софья так не оставляла. За неделю вечеров я выучил её порядок до мелочи. Пустую мастерскую она запирала на обе проушины. Когда была внутри, замок всё равно защёлкивала — на одной, дужкой в кольцо: запертый не снимешь и не унесёшь. Открытым он не висел при ней никогда, а ключ она носила на шнурке под передником и доставала, не глядя. Сегодня замок висел открытым, и шнурка в мастерской быть не могло. У Софьи с утра был ректорский корпус — кот её высочества ночью опять отметился на ковре в приёмной, и на ковёр бросили всю прислугу.

Я толкнул дверь. В мастерской горела одна лампа — над дальним верстаком, как всегда, — и больше ничего не горело, и горн стоял холодный.

— Софья?

Ответа не было. Я вошёл и прикрыл за собой дверь, не запирая, потому что запирать замок изнутри у меня не было ключа, и пошёл через столярную половину к свету, мимо верстаков и тисков, мимо рубанков по росту на стене. Пахло стружкой и остывшей окалиной. Где-то в дальнем углу, за штабелем заготовок, скреблось — мыши, из-за которых сюда ходил кот.

У верстака я поставил банку. В ней лежал сердечник номер тридцать один — тот, «с отдачей», — и сегодня я собирался наконец сделать то, что записал в тетрадь неделю назад: сличить его