Герой поневоле - Николай Бирюздин

Я молчал, потому что молчать мне было велено, а ещё потому, что считал. Четыре правила и двенадцать таблиц — это уже не тёмная наука о сочетаниях, про которую Теодор говорил «знание крохами по родам». Это была система, и у системы был автор, и автор стоял в двух шагах в прожжённом фартуке и ждал, что я скажу.

— У вас есть унимающее? — спросил я.

— У кафедры есть. У вас — нет и долго не будет: оно не продаётся, его выдают. Под лист, под подпись, под то, что вы соберёте.

— Тогда я спрошу иначе. Почём оно?

Тележников посмотрел на меня поверх очков.

— Вы третий человек за тридцать лет, кто задал мне этот вопрос в такой форме. Первые два были купцы, и оба хотели унимающее для зарядных — подливать чужую силу в склянки, чтобы не расплёскивалась. Рода торгуют склянками и зовут это артефакторикой. Я выгнал обоих. — Он положил проволоку обратно. — Вы же хотите его для дощечки. Это другой разговор, хотя ответ пока тот же. Идите на арифметику, Воротынский. Без четверти восемь.

Я взглянул на окно: свет снаружи стал белым. Дощечку я завернул. Лист убрал во внутренний карман, к подковному гвоздю, и уже у двери услышал за спиной его голос — тот же, каким он читал мне правила, без перемены.

— Завтра в шесть. Встанете у того верстака, где банки, и будете переписывать ярлыки в тетрадь — те, что выцвели. Почерк у вас кривой, но разборчивый, сойдёт. На кафедру я вас не беру. Прошение подадите через год, как все. А ярлыки переписывать — это не кафедра, это работа.

— Понял.

— Ничего вы не поняли. Поймёте к зиме. Идите.

* * *

На арифметику я успел — вошёл со звонком, и учитель, сухой человек с линейкой, посмотрел на мои руки, на которых от стеллажей осталась ржавая пыль, и ничего не спросил. Два пропущенных занятия я нагнал за одно: здесь проходили дроби, а дроби в закупках — это весь день. На геральдику я тоже успел, и про Тележникова за весь день никому не сказал ни слова — не потому, что скрывал, а потому, что братья из южных губерний за обедом обсуждали субботнюю музыку у наследника, на которую меня звали, а их нет, и в этом разговоре мастерская была бы лишней.

Они знали про субботу. В этом городе знали всё, и знали раньше меня.

Анну я видел один раз, издали, на плацу: она шла с тетрадью к лекарскому корпусу, и пустота шла с ней на два шага вокруг. Она посмотрела в мою сторону и прошла. Я посмотрел в её сторону и вспомнил, что со вчерашнего вечера должен ей объяснение, которого не могу дать, и что она его не спросит — она из тех, кто ждёт, пока само не скажется. Дама в сером отставала на положенные тридцать шагов.

К вечеру я достал из сундука вторую дощечку — с экзамена — и при лампе сравнил обе жилы. На второй спёкся тоже первый виток у камня, но шариков было три, а не два, и третий сидел дальше, у середины. В усадьбе я собирал при свече, в Академии — при публике; разницы в сборке быть не должно было. Разница была.

Я записал это на обороте ведомости, против позиции «жила», — второе испытание, третий шарик ближе к середине, причина не ясна, — а в графе «источник», напротив унимающего, рядом с «Тележников Б. А. — спр.» приписал, что не продаётся и выдают под лист. За всё время это была первая строка в той графе, в которой стояли сведения, а не намерение, и я посидел над ней дольше, чем она того стоила.

Братья легли. Я лёг тоже, и лежал, пока за стеной не задышали в два носа, и только тогда шагнул назад, на камень.

* * *

— Вчера ты не вышел, — сказал Теодор.

Он стоял там же, где стоял всегда, — у стены, в шляпе, — и не ходил. Поля шляпы были опущены.

— Не вышел.

— Причина?

— Не скажу, — сказал я.

Он помолчал. В пещере это было слышно иначе, чем в комнате: там молчание заполняется дыханием соседей, здесь заполнять нечем.

— Ответ второго сорта, — сказал Теодор наконец. — Учишься. — И поля шляпы поднялись на палец. — Принимаю. Сегодня. О жестянщике расскажешь, или тоже «не скажу»?

— Вы слышали всё.

— Я слышал старика, который говорит дельные вещи и не умеет остановиться. Такие были и в моё время. Их никто не слушал, потому что слушать — значит признать, что дед помнил неверно. — Он отступил от стены и отмерил свои три шага. — «При жиле» значит на конце жилы. Вот это он зря. Я знал мастеров, которые ставили унимающее в середину и жили долго.

— Он знает мастеров, которые ставили в середину и всё сожгли.

— Оба знаем разных мастеров. Чьи были лучше — не выяснишь, все умерли. — Теодор остановился. — Что ты станешь делать с двумя ответами?

— То, что делают с двумя поставщиками, которые по-разному читают спецификацию. Беру образец и проверяю сам. — Я подумал. — Как только у меня будет унимающее, которое не продаётся и выдаётся под лист. То есть не скоро.

— Значит, пока — слушать обоих.

— Пока — слушать обоих. — Я посмотрел на него. — Вас это устраивает? Днём я у него, ночью у вас. Он про вас не знает и не узнает. Вы про него знаете всё, до скрипа табурета.

— Меня это устраивает больше, чем ты думаешь, — сказал Теодор, и я не стал спрашивать почему, потому что знал, какого сорта будет ответ.

Он снова прошёлся. Потом сказал — так же, как говорил про извозчиков и про тридцать шагов, ровным наставническим голосом:

— Ярлыки, которые ты будешь переписывать, — читай вслух.

— Вслух?

— Я не вижу страниц, ученик. Я слышу. Ты перепишешь двести одиннадцать ярлыков и запомнишь их, это я знаю. А я — только то, что прозвучит. Поэтому читай вслух. Ярлыки, тетрадь, если даст тетрадь. Таблицы, когда подпустят к таблицам. — Пауза. — И оглавление. С оглавления всегда начинают.

— Старик не любит, когда дышат. Вслух он не полюбит тем более.

— Тогда шёпотом. Мне хватит шёпота.

Я примерился к шагу в тело и задержался.

— Вы ведь учите меня не артефактам, — сказал я. — Вы учите меня двору.

— Одно другому не мешает, — сказал Теодор, и это были слова Анны, сказанные вчера в липы, слово в слово, только голосом, в котором никогда ничего