Герой поневоле - Николай Бирюздин

Я шагнул. В комнате пахло котом — нет, это я сам принёс от стеллажей кислый запах банок, и он въелся в рукав туда же, где на той неделе сидел кошачий. Рукав у меня был один, и всё в этом городе оседало на нём. Полоса от фонаря лежала на потолке там же, где вчера. Я не стал считать до трёхсот. Я лежал и перебирал четыре правила, одно за другим, как перебирают позиции перед подписью, и на четвёртом — про конец жилы — остановился и подумал, что завтра надо будет спросить старика, чем он сам объясняет третий шарик у середины.

Спросить можно было только шёпотом. Вслух — и вопрос, и меня старик отправил бы в печь, вслед за прошениями.

— Вы молитесь? — спросил Тележников от горна, не оборачиваясь.

— Считаю, — сказал я. — Вслух, чтобы не сбиться.

— Считайте тише.

Я считал тише. Ярлыков на стеллаже, выцветших до того, что чернила ушли в бумагу и оставили на ней рыжую тень, оказалось сорок шесть, и каждый я читал одними губами — название сорта, номер, год, — прежде чем переписать его в тетрадь с полотняным корешком. Губы шевелились, из горла выходило чуть больше, чем ничего. Теодор сказал: хватит шёпота. Я надеялся, что он не преувеличил.

Сорта назывались по-разному и непонятно. Одни — по месту: «с Малой гряды», «из-под Вяземского отвала». Другие — по свойству: «тихий», «с отдачей», «не держит». На третьих стояли только буквы и цифры, и буквы были те же, что на полях у Константина, — «ч.», «ср.», «гл.», — только здесь рядом с буквами лежало то, что они означали. Стеллаж был расставлен по порядку, и порядок этот был не алфавитный. Он шёл от «не держит» к «гл. ч.», и где-то на середине стеллажа банки меняли стекло с зелёного на белое.

К восьмому ярлыку я сообразил, что «гл.» — это глубинный, а «ч.» — чистый, и что у Константина на втором листе пакета стояло «к. ч. гл., партия 7, не брать» — и что теперь я знаю, чего именно он велел себе не брать. Одна позиция. За сорок минут шёпота и один ярлык. В закупках это называлось «вскрыть номенклатуру поставщика», и на это обычно уходил квартал.

— Пятая таблица, — сказал Тележников. Он снял с горна щипцы и положил на край наковальни, и я понял, что он стоял и слушал, сколько я там шепчу. — Вам нужна пятая таблица. Мою книгу вы не трогаете. В библиотеке второй экземпляр, полный, с указателем. Перепишете оттуда, принесёте показать. Если перепишете с ошибкой, я её найду.

— Библиотека пускает первогодков?

— Библиотека пускает всех, у кого есть что читать. Скажете — от меня.

Я закрыл тетрадь, подул на страницу, поймал себя на этом и не стал отнимать руку.

* * *

Библиотека Академии сидела в старом корпусе, за плацем, и отличалась от нашей усадебной так же, как этот город от нашего уезда: здесь её топили. Длинная зала с окнами в сад, дубовые столы по обе стороны прохода, лампы под зелёным стеклом — и на дальнем конце, за конторкой, библиотекарь, который на «от Тележникова» молча записал меня в книгу и указал пером на полку слева от себя.

«Начала» стояли там в том же переплёте, что мои, только толще вдвое и без единой пометки на полях. Я принёс книгу на стол, раскрыл и первым делом — раньше таблиц, раньше всего — сделал то, что велел мне ночью человек в шляпе. Открыл оглавление. И стал читать его шёпотом, подряд, строку за строкой, не понимая зачем, — потому что с оглавления всегда начинают, а человек, который не видит страниц, иначе не узнает, что в книге есть.

Главы шли в том порядке, в каком я сам добирался до них в усадьбе, — сердечники и сорта их, жилы, поправка на кость, — а четвёртой значилась глава «Об унимающем и о том, где его класть», и здесь я задержался на секунду, потому что старик был прав. «При жиле» в полном издании расшифровывалось отдельной главой, и глава, судя по номерам страниц, занимала полтора листа. Дальше шли таблицы, все двенадцать, с названиями. Дальше стояло приложение второе, которого в моём издании не было вовсе, — «О вещах именных, кои силу имеют собственную, не от материалов, с перечнем известных». Перечень занимал полстраницы. Третьей строкой в нём стояло: «Меч царя Святослава, ныне в усыпальнице его, место коей сокрыто».

Я прочёл это шёпотом, как всё остальное, и перевернул страницу к пятой таблице. Именные меня не касались: они не собирались, их не было в ведомости и не могло быть, а в «Началах» им отвели две строки и примечание, что науке о сочетаниях они не подлежат. Меня касалась поправка на кость.

Пятую я переписывал час с четвертью. Таблица была большая — двадцать строк на четырнадцать столбцов, — и я переписывал её полностью, не выбирая нужного, потому что выбирать нужное из таблицы, которой больше не увидишь, — это экономия, за которую потом платят втрое. Переписывал и читал про себя, без шёпота: читать вслух двести восемьдесят клеток было выше моих сил даже ради Теодора.

На семнадцатой строке я споткнулся о сорт, которого не знал, и перечитал клетку трижды.

— Это не сорт, — сказали надо мной. — Это опечатка. Их там три в пятой, одна в седьмой. Он их на своей книге исправил чернилами, а здесь не положено.

Я поднял голову.

Рядом со столом стояла девушка в тёмном переднике поверх форменного платья прислуги, с тряпкой в одной руке и стопкой книг на другой, прижатой к боку. Лет ей было, пожалуй, столько же, сколько телу, — или на год больше. Волосы были убраны под косынку по здешнему правилу для прислуги, но из-под косынки на висок выбилось, и она этого не поправляла. Смотрела она в таблицу — так, как смотрят в знакомое лицо.

— Откуда вы знаете, что опечатка?

— Оттуда, что этого сорта нет. Ни в одной банке. Ни в одной ведомости, что я видела. А наборщик на этой странице перепутал ещё две клетки — вот и вот. — Она показала тряпкой, не коснувшись страницы. — Он ругался неделю, когда нашёл.

Она сказала «он» так, как здесь говорили о Тележникове все, кто имел с ним дело, и я не стал спрашивать кто.

— Вы читаете таблицы, — сказал я.

— Я стираю с