Герой поневоле - Николай Бирюздин

Видно было вверх ногами и с трёх шагов. Этого мне хватало. Закупщик, который не умеет читать документ вверх ногами через чужой стол, долго в профессии не задерживается — на совещаниях половина бумаг лежит именно так.

Лист был сборочный. Кто-то с кафедры — почерк ученический, с нажимом — расписал вещь в три столбца: что берём, сколько, по какой таблице поверяем. Я читал его, как читают чужую спецификацию, — не вникая в смысл, а сверяя графы между собой. Камней было два, по три золотника; жила серебряная, полтора аршина; кость одного сорта; против унимающего стояло «по наличию», и это «по наличию» я бы в своей прошлой жизни обвёл красным, потому что так пишут, когда не знают, есть ли оно вообще. Ниже шла ссылка на поверку: сообразность жилы сердечнику — по третьей таблице.

Я прочёл ссылку дважды, потому что мне было неловко за того, кто писал.

Тележников проверял лист своим порядком — вёл по строкам обратной стороной карандаша, иногда останавливался и шевелил губами. Прошёл камни, прошёл жилу. На строке с таблицей карандаш задержался на полсекунды — и пошёл дальше.

— Третья не годится, — сказал я от стены.

Он не повернул головы.

— Вам велено молчать.

— Мне велено молчать до семи, а до семи вы этот лист подпишете. Камней два. Сообразность жилы при двойном сердечнике поверяется не по третьей таблице, а по пятой, с поправкой на кость. Это в тексте «Начал», на двести сорок третьей странице. По третьей жила выйдет тонкая. Спечётся у второго камня. У меня спеклась у первого при одиночном — здесь расстояние больше, и всё уйдёт в жилу раньше, чем дойдёт до кости.

Карандаш лёг на стол.

Тележников повернулся ко мне вместе с табуретом — табурет был на винте и повернулся со скрипом — и опустил очки со лба на нос. Сквозь очки он смотрел иначе. Так смотрят на человека, который заговорил не в свою очередь и, что хуже, по делу.

— По пятой, — сказал он. — Вы её видели?

— Нет. В моём экземпляре пятой таблицы нет. Приложение неполное. Есть ссылка в тексте и есть место в конце, где она должна быть. Там пусто.

— Издание усадебное. Урезанное. Таблиц в нём шесть из двенадцати. — Он снял очки и положил на лист, на ту самую строку. — Двести сорок третья. Вы помните страницу.

— Я помню, на каком месте страницы. Второй абзац снизу.

Он посмотрел на меня ещё немного. Потом взял карандаш, перечеркнул на листе «по третьей» и написал сверху «по пятой, см. кость», с нажимом, и подул на строку — так, чтобы графит не смазался, хотя графит не смазывается. Дул он точно так же, как Аркадьич дул на подписи в прошлой моей жизни. Отчество у него было то же самое. Я отметил это и отложил туда, куда складывал рифмы.

— Мальчишка второго года, — сказал Тележников про лист. — Сын хорошего дома. Он бы собрал по третьей, сжёг аршин серебра и сказал бы, что камень попался с изъяном. Они всегда говорят, что камень попался. — Он встал с табурета. — Подойдите.

* * *

Полное издание «Начал» лежало у него на пюпитре у окна, раскрытое, с закладками из полосок жести, и было оно толще моего вдвое — не текстом, приложением. Он раскрыл его на пятой таблице, не ища, и отступил на шаг.

— Смотрите. Не трогайте.

Таблица была устроена так же, как третья, — слева то, что есть, сверху то, с чем соединяешь, — только вместо одной строки входа там стояли две, и на пересечении, кроме «годится» и «не годится», шли цифры. Я не сразу понял, что это. Потом понял: это была поправка. Сорт кости сдвигал требование к жиле на одну или две ступени чистоты, и для каждого сорта цифра была своя.

— Вы это поняли, — сказал Тележников. Он стоял сбоку и смотрел на меня. В книгу ему смотреть было незачем.

— Это таблица допусков. У нас такие идут к каждому проводу.

— «У нас» — это где?

— В имении, — сказал я. — Дед любил порядок.

Он этого не принял — я видел, что не принял, — и тоже не стал тянуть. Вместо этого он прошёл вдоль стеллажа с банками, снял одну, вторую, поставил их на верстак передо мной и положил рядом кусок серебряной проволоки, тонкой, в волос.

— Теперь слушайте, потому что дважды я не говорю, а книга этого не объясняет вовсе — её писал мастер, который умел делать и не умел сказать. Вещь собирается звеньями. Звено — камень, жила, кость. Камень даёт, жила ведёт, кость решает, что выйдет. Это вы знаете.

— Знаю.

— Дальше не знаете. Жила считается не на звено. Жила считается на всю цепь, сколько бы звеньев вы ни поставили, потому что через последний её отрезок идёт всё, что дали все камни разом. Прибавили звено — жила на ступень чище, по таблице. Два звена — пятая таблица. Три — таблицы нет.

— Совсем?

— В книге — нет. В книге двенадцать таблиц, и кончаются они на двух звеньях. Дальше — вот. — Он положил ладонь на ближнюю банку. На ярлыке его почерком стояло слово, которого я не знал, номер и дата. — Двести одиннадцать банок. Каждая — сорт, который я испытал сам, и в тетради к каждой — что с ним вышло. Это и есть то, чего в книге нет. Рода собирают по памяти: дед помнил, отец помнил, сын помнит, что помнил отец. Я собираю по записи. Память врёт, запись — нет.

Он снял ладонь с банки.

— Второе. Одна цепь — один сорт кости. Две кости разных свойств в одной цепи не складываются, они спорят. Которая тяжелее — та и выйдет, а проигравшая всё своё сбросит в жилу. Жила спечётся, вы скажете, что камень с изъяном.

— Не скажу.

— Посмотрим. Третье. Порядок соединения. Камень к жиле — всегда. Жила к кости — всегда. Кость между камнями не ставят никогда, она не проводит, она гасит. Найдёте в старых записях мастеров, что ставили, — значит, писал тот, кто слышал про сборку от соседа. И последнее, — он поднял проволоку и подержал её у окна, — про унимающее. В книге сказано: «при жиле». Поэтому его суют к жиле, в середину, и удивляются. «При жиле» значит — на конце жилы, там, где кость. Унимают выход. Гасить