Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Шаповалов присел рядом, коснулся пальцами шеи, хотя и так всё было понятно. Кожа ещё тёплая. Пульса нет.
Пристава он нашёл не сразу. Игнатий Карлович лежал под опрокинутым столом, придавленный столешницей, в изорванном сюртуке, без фуражки. Пенсне валялось рядом, раздавленное, со вдребезги разбитыми стёклами. Лицо — бледное до синевы, на виске — багровая ссадина, из уголка рта стекала струйка крови.
Вадим наклонился, прислушался. Дышит — слабо, хрипло, прерывисто, но дышит.
Вдвоём с Ветлугиным они сдвинули столешницу, осторожно перевернули пристава на бок, подложили под голову свёрнутый сюртук урядника. Похоже он получил сильную контузию, сотрясение, не исключено, что рёбра пробили лёгкие, судя по его судорожному хрипу и крови изо рта. Может, выживет. А может, и нет.
— Вадим Сергеевич, — позвал Ветлугин от стены. Голос у него был странный. — Посмотрите-ка.
Железный сундук стоял на прежнем месте, справа от печи. Только замка на нём не было. Массивный висячий замок лежал на полу, раскрытый, и рядом с ним — ключ на обрывке цепочки.
Крышка была откинута.
Видимо, пристав, собираясь в дорогу, отдал ключ уряднику, чтобы тот вынул и уложил казённые бумаги и вещественные доказательства, и Евграф Ильич как раз успел открыть его, когда снаружи раздались крики. Он пошёл посмотреть...
Вадим заглянул внутрь.
Сверху лежал его рюкзак — тот самый, старый, брезентовый, выцветший, — а на нём холщовый мешок, перевязанный бечёвкой, с сургучной печатью на узле. Под ними — стопки бумаг, перевязанные тесёмками, какие-то книги в кожаных переплётах, кожаный кошель, свёрток в промасленной бумаге.
Он сорвал печать, развязал мешок. Всё на месте: паспорт, телефон, рация, часы, фонарик, зажигалка, нож Петровича, одеяло, аптечка, блокнот. Он переложил всё в рюкзак, торопливо, не глядя, и застегнул клапан. Часы надел на руку — и, едва застегнув ремешок, почувствовал, как отпускает что-то внутри, словно вернулась частичка его самого.
Ветлугин тем временем рылся в бумагах, близоруко поднося каждую к самому лицу.
— Вот, — сказал он наконец с облегчением, вытаскивая из стопки тонкую папку, перевязанную бечёвкой. — Мои. Диплом института, письма, проходное свидетельство... — Он сунул папку за пазуху и снова наклонился над сундуком. — А это что?
Он вытащил паспортную книжку, тёмную, в картонной обложке. Раскрыл, поднёс к глазам.
— Чужой, — сказал он. — Какого-то мещанина. Видимо, тоже вещественное доказательство. Утопленник или беглый... — И, не раздумывая, протянул книжку Вадиму. — Берите. Вам пригодится больше, чем мне.
Вадим взял, не рассматривая сунул во внутренний карман энцефалитки.
Последним Ветлугин вытащил свёрток в пергаменте — плотный, тяжёлый, перевязанный крест-накрест шёлковым шнурком. Развязал, развернул край, заглянул внутрь — и присвистнул, совсем как Шкворень.
— Деньги, — сказал он тихо. — Казённые. Ясачные, должно быть, или жалованье для тунгусских старост. И немалые.
Они посмотрели друг на друга.
— Лев Аркадьевич, — неуверенно начал Шаповалов, — это же...
— Воровство? — Ветлугин усмехнулся, и усмешка вышла злой, совсем не похожей на его обычную мягкую улыбку. — Нет, Вадим Сергеевич. Это экспроприация. Деньги, отобранные у народа и возвращённые народу. Так говорят мои товарищи, по крайней мере. А я вам скажу проще: без денег мы с вами в тайге и неделю не протянем, а до жилья — сотни вёрст. Берите. С такими деньгами нам сам чёрт не брат.
Вадим вспомнил, что где-то читал про Тифлисскую экспроприацию,* где молодой грузин с рябым лицом, через двадцать лет станет хозяином огромной страны, и неожиданно усмехнулся тоже.
— Берём, — сказал он.
Свёрток исчез у Ветлугина за пазухой рядом с папкой.
У двери Шаповалов задержался. Поднял с пола образ Николая Чудотворца, перевернул ликом вверх, поставил на подоконник. Потом сорвал с лавки суконную попону и забил ею тлеющие на полу бумаги, затоптал сапогами угли у печи — чтобы изба не загорелась вместе с живым ещё приставом.
Ветлугин ждал его снаружи, переминаясь с ноги на ногу.
Уже у края леса, оглянувшись в последний раз на развалины фактории, Вадим заметил у разбитых каюков мешок — рогожный, туго набитый, выброшенный волной на гальку. Подбежал, развязал — внутри были сухари. Ржаные, крупные, пересушенные до каменной твёрдости, но сухари. Рядом валялся бочонок с вяленой рыбой, расколотый пополам. Вадим набил рюкзак сухарями до самого верха, рыбу сложил в полотняный мешок, найденный тут же.
Никто их не окликнул. Никто не попытался остановить. В Ванаваре в этот час всем было не до двух беглых арестантов.
Они вошли в лес и пошли на север.
Первые вёрсты тайга казалась почти прежней. Почти.
Деревья стояли, но у многих были сломаны вершины, они висели на ветвях или лежали на земле, вонзившись в мох, как брошенные копья. Ветви на северной стороне стволов были обломаны, будто их обрубили топором, а на южной — уцелели. Кое-где поперёк звериной тропы лежали вывороченные с корнем лиственницы — старые, огромные, в два обхвата, — их корни торчали к небу, облепленные землёй, словно растопыренные пальцы мертвеца. И все эти поваленные деревья лежали одинаково: вершинами на юг, корнями на север. Туда, откуда пришла волна.
Чем дальше они уходили, тем больше становилось вывала.
К вечеру первого дня такие деревья уже не были редкостью — они громоздились целыми завалами, через которые приходилось перелезать, цепляясь за сучья, обдирая руки, проваливаясь между стволами по пояс. Где-то лес стоял почти нетронутым, — в распадках, в низинах, за склонами холмов, которые прикрыли его от удара,