Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Он и сам не знал, почему туда. Просто что-то потянуло — какое-то чутьё, звериное, древнее, то самое, что заставляет собак выть перед землетрясением.
На юго-востоке, над тайгой, в синем утреннем небе, двигалась звезда.
Нет, не звезда. Ничего похожего на звёзды Шаповалов не видел никогда. Это было тело — огромное, сияющее, раскалённое добела, с голубоватым отливом, — и оно двигалось, быстро, очень быстро, наискось, с юго-востока на север, чуть снижаясь, оставляя за собой длинный дымный след, клубящийся, светящийся, похожий на хвост гигантской кометы. Оно было ярче солнца — Вадим смотрел на него, и глазам было больно, как бывает, если взглянуть на сварку.
Оно летело беззвучно. Совершенно беззвучно, и от этой тишины становилось жутко.
— Господи Иисусе... — выдохнул кто-то рядом. Кажется, Митрий.
На берегу всё замерло. Работники выронили мешки. Купец, разинув рот, застыл по щиколотку в воде. Кормщик выронил трубку. У чумов кричали женщины, тунгусы бросались на землю, закрывая головы руками, кто-то молился, кто-то выл. Собаки разом смолкли — все до единой.
Огненное тело пронеслось над тайгой к северу и скрылось за лесом, оставив в небе дымную, медленно расплывающуюся полосу.
Над лесом, на севере, вспыхнул свет — такой яркий, что Вадим на мгновение ослеп, будто кто-то плеснул ему в глаза расплавленным металлом. Это была не вспышка, а целое море огня, захватившее всю северную половину неба, от края до края, от земли до зенита. И в этот момент небо словно раскололось надвое, и из трещины хлынул огонь, белый, ослепительный, нестерпимый.
А следом пришёл жар.
Он ударил в лицо, в грудь, в руки, как удар раскалённой ладонью, — словно кто-то распахнул прямо перед ним дверцу огромной печи. Рубаха на груди, казалось, вот-вот вспыхнет. Кожа на лице натянулась, волосы затрещали. Ветлугин вскрикнул, закрывая лицо связанными руками. Кто-то на берегу закричал — тонко, страшно, по-звериному.
Вадим считал.
Он начал считать с первой вспышки — механически, бессознательно, как считают секунды между молнией и громом, чтобы узнать, далеко ли гроза. Один. Два. Три. Шестьдесят пять километров. Скорость звука — примерно треть километра в секунду. Ударная волна чуть быстрее, но ненамного. Значит, минуты три. Три минуты. Сто восемьдесят секунд, может, чуть меньше.
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Жар отступил так же внезапно, как пришёл. Огонь в небе погас, оставив после себя странный, мутный, желтоватый сумрак, будто солнце накрыли грязным стеклом.
Двадцать. Двадцать один.
На берегу начиналась паника. Люди бежали — к чумам, к избам, к лесу, куда глаза глядят. Купец, спотыкаясь, лез на каюк. Урядник, белый как полотно, сорвал с головы фуражку и крестился, крестился, крестился. Митрий бросил палку и побежал к избам.
— Под яр! — заорал Шаповалов, хватая Ветлугина за связанные руки. — Лев Аркадьевич, под яр! Бегом!
Ветлугин не спрашивал. Он побежал.
Они бежали вдоль берега, по гальке, спотыкаясь, оскальзываясь на мокрых камнях, к тому месту, которое Вадим присмотрел ещё вчера, — туда, где высокий песчаный яр нависал над водой козырьком, подмытый весенним половодьем, а под ним, у самой воды, темнела неглубокая ниша, заросшая корнями.
Сорок. Сорок пять.
— Фрол! — крикнул Вадим, оглядываясь. — Фрол, сюда!
Шкворень стоял посреди берега и смотрел в другую сторону — на лес. На тёмную стену тайги, до которой было шагов сто. Урядник отвернулся. Митрий убежал. Никто не смотрел на арестантов.
Он видел, как в глазах варнака вспыхнула надежда — дикая, отчаянная, звериная.
— Фрол! Нет! Не туда!
Шкворень обернулся. Ухмыльнулся — той самой своей кривой ухмылкой, от которой изгибался шрам на щеке. Махнул связанными руками — то ли прощаясь, то ли благодаря.
— Прощевай, дядя! — крикнул он весело. — Фарт — он смелых любит!
И побежал к лесу.
Они спрыгнули вниз, на узкую полосу гальки у воды, и забились в нишу под обрывом, прижавшись к сырому песку, к переплетению корней в холодной глине.
Девяносто. Сто.
Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Ветлугин тяжело дышал рядом, прижавшись плечом.
Сто двадцать.
Тишина. Мёртвая, абсолютная тишина. Ни птиц, ни собак, ни людей. Даже река, казалось, перестала плескаться. Мир затаил дыхание.
Сто сорок.
— Откройте рот, — сказал Вадим, сам не узнавая своего голоса. — Откройте рот, Лев Аркадьевич, и зажмите уши. И держитесь за корни. Крепче держитесь.
Ветлугин открыл рот.
Сто пятьдесят.
Сто шестьдесят.
И тут мир взорвался...
Сначала был удар — не звук, а именно удар, будто земля под ними подпрыгнула и ударила снизу, в живот, в грудь, в позвоночник. Потом грохот — такой, что не было в нём ничего похожего на звук: он не входил в уши, он входил во всё тело сразу, в кости, в зубы, в кровь, сотрясая каждую клетку. Будто над головой разом выпалили из сотни пушек. Будто сам Бог ударил по земле огромным молотом.
А следом пришёл ветер.
Он пронёсся над яром с севера, сверху, со страшным, нечеловеческим рёвом, и Вадим увидел, как над их головами, над козырьком обрыва, полетело всё. Сорванные крыши. Брёвна. Доски. Шкуры и береста