Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Козырёк над их головой трещал, осыпался песком, но держался. Корни, за которые они цеплялись, рвались один за другим. Ветлугин кричал что-то — Вадим видел, как раскрывается его рот, но не слышал ни звука.
Река поднялась. Огромная волна, взбаламученная ударом, ринулась на берег, захлестнула нишу, окатила их ледяной водой с головой. Вадим захлебнулся, закашлялся, вцепился в корни из последних сил. Волна отхлынула, утащив за собой гальку, щепки, чей-то сапог.
Потом снова грохот. И снова. И снова — раскатами, как артиллерийская канонада, удар за ударом, будто где-то за лесом палили и палили из гигантских орудий. Земля дрожала, сотрясалась, вздрагивала, как живая.
Сколько это длилось — минуту, пять, полчаса? Вадим не знал. Время исчезло. Остались только грохот, ветер, вода, корни под пальцами и тёплое плечо Ветлугина рядом.
Потом всё стихло.
Не сразу — постепенно, раскаты становились всё глуше, всё дальше, пока не превратились в отдалённое ворчание, похожее на уходящую грозу. Ветер ослаб, сменился порывами, потом — лёгким сквозняком, несущим дым, пыль и запах гари.
Вадим медленно, с трудом разжал пальцы. Ладони были изодраны в кровь. В ушах стоял звон — тонкий, пронзительный, непрекращающийся, будто кто-то бил в треснувший колокол. Из носа текло что-то тёплое, и, утерев лицо рукавом, он увидел кровь.
Рядом шевельнулся Ветлугин. Очков на нём не было — сорвало, потерялись. Лицо — белое, перемазанное глиной и кровью из рассечённой брови. Он смотрел на Вадима невидящими, близорукими глазами и что-то говорил. Вадим не слышал. Только видел, как шевелятся губы.
"Живы", — прочитал он по губам.
"Живы", — ответил он беззвучно.
И они сидели под обрывом, мокрые, оглохшие, окровавленные, прижавшись друг к другу, как дети, глядя на реку, по которой плыли брёвна, доски, клочья бересты, мёртвые птицы и даже чьи-то тела. Над водой стелился дым. Солнце светило сквозь мутную желтоватую пелену тускло, как сквозь закопченное стекло.
Где-то наверху, за краем обрыва, что-то горело. Где-то кричали люди — Вадим не слышал крика, но видел, как вздрагивает Ветлугин, поворачивая голову на звук.
Они выжили. Чудом, непонятно как, вопреки всему — выжили.
А там, наверху, их ждало то, что осталось от Ванавары.
Глава 7. Мёртвая тайга
Наверх выбирались долго.
Яр, ещё час назад крутой, но надёжный, теперь осыпался под руками, ноги скользили по мокрому песку, связанные руки не давали ухватиться как следует. Дважды Ветлугин срывался вниз, и Вадим тянул его за ворот тужурки, за верёвку на запястьях, за что придётся. Наконец, цепляясь за обнажившиеся корни, перемазанные глиной с головы до ног, они перевалились через край обрыва и замерли, стоя на коленях.
Ванавары больше не было.
То есть она была — те же излучина реки, высокий берег, устье Ванаварки, тот же каменистый остров напротив. Но то, что стояло на берегу ещё несколько минут назад, — избы, амбар, чумы, лодки, — превратилось в нечто иное, чему Шаповалов не сразу подобрал название. Потом подобрал. Свалка. Огромная, дымящаяся, разворошённая свалка, будто великан прошёлся по фактории, расшвыривая всё ногами, а потом, наигравшись, ушёл.
Чумов не стало вовсе. На их месте валялись переломанные жерди, разбросанные веером, как спички из опрокинутого коробка, клочья бересты и шкур, котлы, сундучки, тряпьё. Кое-где тлели угли разметённых костров, и от них уже занималась сухая трава. Изба купца стояла, но без крыши — накат сорвало целиком и отбросило к лесу, а передняя стена, та, что смотрела на север, вдавилась внутрь, будто в неё ударили тараном. Окна выбило вместе с рамами. Высокое крыльцо, на котором в первый день курил трубку Афанасий Лукич, лежало на боку, в десятке шагов от дома.
Амбар на сваях, где Вадим провёл первую ночь, рухнул. Сваи подломились, и сруб завалился набок, рассыпав по земле тюки, мешки, связки шкурок. Ветер, ещё не утихший до конца, гонял по берегу клочья беличьего меха, серые, лёгкие, как пух одуванчика.
А холодная изба...
Вадим посмотрел туда, где на задах фактории, у самой кромки леса, стояла старая полуземлянка, и почувствовал, как холодеют руки. Накат из толстых брёвен, засыпанный землёй, провалился внутрь. Над тем местом, где они с Ветлугиным и Шкворнем провели девять ночей, теперь громоздилась бесформенная куча брёвен, земли и дёрна, из которой торчала, нелепо и жалко, молодая берёзка, ещё недавно росшая на крыше.
Останься они там — лежали бы сейчас под этими брёвнами.
Ветлугин, видимо, подумал о том же. Он стоял рядом, щурясь близоруко, без очков, на развалины, и губы его беззвучно шевелились — молился или считал, Вадим так и не понял.
Звон в ушах понемногу стихал, и сквозь него, как сквозь толщу воды, начали пробиваться звуки. И лучше бы они не пробивались.
Кричали люди. Плакали дети. Где-то выла собака — долго, тоскливо, на одной ноте, и от этого воя внутри всё переворачивалось. Ревел олень, придавленный жердями чума, — бился, пытаясь вырваться, и не мог. Трещал огонь. Кто-то звал кого-то по имени, раз за разом, сорванным голосом, на эвенкийском, и в этом зове было столько отчаяния, что Шаповалов отвернулся.
Они пошли через разорённое стойбище к ясачной избе, и каждый шаг давался с трудом, будто ноги наливались