Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Марсиане — это вряд ли, — сказал он. — А вот с кометой вы, может быть, и правы. Почти правы.
— Почти?
Шаповалов задумался. Как объяснить человеку 1908 года то, о чём учёные будут спорить ещё больше ста лет? Да и сам он знал немного — только то, что рассказывал Костя да что когда-то читал в научно-популярных журналах.
— Смотрите, — сказал он, подобрав с земли прутик и разгребая угли. — Вот летит тело. Камень или ком льда, неважно, — большой, с дом, с церковь. Летит очень быстро — километров двадцать- тридцать в секунду. Входит в воздух. Воздух для такой скорости — как стена. Тело тормозит, сжимает воздух перед собой, раскаляется — отсюда огненный шар, который мы видели. А потом...
Он воткнул прутик в землю и резко сломал.
— Потом оно не выдерживает. Не долетает до земли. Разрывается в воздухе, километрах в пяти- десяти над тайгой, — в одно мгновение, всё сразу. Вся сила, вся скорость превращается в жар и удар. Огненная вспышка — это жар. А удар идёт вниз, на землю, и во все стороны, кругом. Те деревья, что под самым взрывом стоят, только ветви и кору с них сорвёт, — удар-то сверху. А те, что вокруг — валятся, вершинами наружу, от центра. Вот потому и воронки нет. Не во что было ей образоваться.
Ветлугин смотрел на него, широко раскрыв близорукие глаза. В свете костра и серебристого неба лицо его казалось совсем молодым, мальчишеским.
— Откуда, — медленно проговорил он, — откуда вы всё это знаете, Вадим Сергеевич?
— Догадываюсь, — пожал плечами Шаповалов. — Я ведь инженер. Геометрия, механика. Вы видели, как лежат деревья? Все в одну сторону, от одной точки. Это как... как круги на воде. Как волна от брошенного камня.
Ветлугин покачал головой и больше ни о чём не спрашивал. Только долго ещё сидел, глядя на светящееся небо, и о чём-то думал.
О том, куда они идут, Ветлугин спросил только на второй день.
До этого он шёл молча, доверившись Шаповалову, как доверяются проводнику, — тот явно знал дорогу, сверялся с солнцем и с компасом, выбирал путь по ручьям и распадкам. Но к полудню второго дня, когда стало ясно, что идут они не на юг, к Ангаре и жилью, а на север, всё глубже в мёртвый лес, Лев Аркадьевич не выдержал.
— Вадим Сергеевич, позвольте спросить... Мы ведь удаляемся от людей, с каждым шагом. Там, впереди, — он кивнул на север, — то место, откуда пришёл огонь. Зачем нам туда?
Вадим ждал этого вопроса, и ответ приготовил заранее, ещё в первую ночь, лёжа у костра.
— Там был наш лагерь, — сказал он. — Лагерь партии, на горе у Хушмы. Когда ударила молния, я стоял на вершине с приборами, а лагерь — внизу, у реки. Очнулся, спустился — никого. Думал, ушли, решили, что я погиб. А может, не ушли, может, кто-то остался, ждал. А после вчерашнего... — Он помолчал. — Я должен проверить, Лев Аркадьевич. Если там кто-нибудь живой — им нужна помощь. Если нет, хоть буду знать.
Это была неправда — и в то же время правда. Там действительно был его лагерь, там остались его товарищи: Петрович, Костя, Степан, Ольга. Только их там не могло быть сейчас и не будет ещё сто восемнадцать лет.
Ветлугин посмотрел на него долгим взглядом и кивнул.
— Хорошо. Идёмте.
Третий день выдался самым трудным.
Лес вокруг больше не напоминал лес. Он лежал — весь, сплошь, насколько хватало глаз, — бесконечными хаотичными завалами. Стволы громоздились один на другой, переплетались ветвями, вздымали корни к небу. Пройти напрямую было невозможно, приходилось обходить, искать распадки, где деревья уцелели, идти руслами ручьёв, перебираться через завалы по поваленным стволам, как по мостам, рискуя сорваться и переломать ноги.
К тому же он ещё и горел.
Не сплошным пожаром, а очагами: тут и там из завалов поднимались столбы дыма, где-то трещало пламя, где-то тлел мох, и над всей тайгой висела сизая горькая пелена, от которой слезились глаза и першило в горле. Несколько раз приходилось делать большой крюк, обходя горящие участки. Однажды пламя подступило так близко, что жар опалил лицо, и они бежали, задыхаясь от дыма, пока не выбрались к ручью и не упали в воду.
Деревья, уцелевшие от вывала, стояли голые — без ветвей, без хвои, с обожжённой, почерневшей корой, будто телеграфные столбы. "Телеграфник",— вспомнил Вадим слово Петровича. Вот, значит, откуда он взялся и как выглядел в первые дни — не серыми мёртвыми костями, а чёрными, ещё дымящимися стволами.
К вечеру третьего дня, сделав огромный крюк по распадку, они вышли к подножию горы.
Вадим узнал её сразу — по очертаниям вершины, по каменной россыпи на склоне, по виду на котловину. Стойкович. Только склон был совсем другим: ни молодого сосняка, через который он поднимался в двадцать шестом, ни столетних лиственниц, которые видел, очнувшись после молнии. Всё, что росло здесь, лежало вповалку, вершинами вниз, к югу, а уцелевшие стволы чернели обугленными свечками.
— Подождите меня у ручья, — сказал он Ветлугину. — Разведите костёр, отдохните. Я поднимусь, посмотрю. Если лагерь уцелел, сверху увижу.
Ветлугин хотел возразить — это было видно по лицу, — но лишь устало кивнул и опустился на камень.
Подъём занял больше часа. Вадим лез наверх через завалы, через курумник, через обгоревшие стволы, и сердце колотилось всё сильнее — не от усталости, от надежды. Сумасшедшей, безрассудной, детской надежды.