Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
У разбитого чума сидела старуха-эвенкийка, та самая, рябая от оспы, и раскачивалась из стороны в сторону, держа на коленях голову неподвижного старика. Чуть поодаль молодая женщина, с лицом, обожжённым до пузырей, прижимала к груди младенца, а тот орал, захлёбываясь, — живой. Мужчина-эвенк, с рукой, вывернутой под странным, неправильным углом, пытался здоровой рукой вытащить из-под жердей придавленного оленя.
На берегу, у самой воды, лежали каюки. Один — перевёрнутый вверх дном, с проломленным бортом. Другой — разбитый в щепу, будто его швырнули о камни. Тюки с пушниной, ради которых купец столько дней ждал запоздавших тунгусов, качались на воде у берега, медленно уплывая вниз по течению. Рыжебородый кормщик лежал на гальке ничком, раскинув руки, и не шевелился. Рядом, на коленях, сидел один из гребцов, держась за голову, и из-под пальцев у него сочилась кровь.
Мёртвые олени. Мёртвые собаки. Мёртвая лошадь — откуда здесь лошадь? — с распоротым брюхом. Птицы, валявшиеся на земле, как сбитые ветром листья.
И запах. Запах гари, крови, развороченной земли и чего-то ещё — жжёного, приторного, от чего тошнота подкатывала к горлу.
У поваленной поленницы, придавленный брёвнами по пояс, лежал Митрий. Глаза открыты, на лице — удивление, словно он так и не понял, что случилось. Рядом валялась его неизменная палка.
Вадим остановился, глядя на него. Этот парень девять дней водил его к нужнику и к реке, молча, хмуро, не сказав за всё время и двух десятков слов. Ещё сегодня утром он стоял на берегу и крестился.
— Идёмте, — тихо сказал Ветлугин, тронув его за плечо связанными руками. — Ему уже не помочь.
Агафью они нашли у бани — живую. Она сидела на земле, прислонившись спиной к уцелевшей стене, баюкая правую руку, неестественно изогнутую ниже локтя, и смотрела перед собой пустыми, остановившимися глазами. Платок с неё сорвало, седые волосы растрепались, по щеке текла кровь из рассечённого лба.
Вадим опустился рядом на корточки.
— Агафья. Агафья, слышите меня?
Она медленно перевела на него взгляд.
— Конец света, — сказала она тихо, буднично, как говорят о погоде. — Конец света пришёл, паря. Страшный суд. Вот и дождались.
Вадим ничего не ответил.
Недалеко от неё в траве лежал серп, каким она по всей видимости собиралась, нарезать какой-то травы, но не успела. Он взял его, зажал деревянную ручку между ног, разрезал верёвки на руках, потом помог снять их Ветлугину.
Поломанную руку Агафьи он кое-как зафиксировал — отломил от разбитой поленницы две ровные щепки, приложил к предплечью, примотал полосами, оторванными от её передника. Она была в таком шоке от пережитого, что даже практически не поморщилась от боли, когда он накладывал шину, только кусала губы и смотрела пустыми глазами перед собой.
— Надо бежать, — сказал Ветлугин, когда они отошли от неё. Говорил он тихо, торопливо, оглядываясь. — Вадим Сергеевич, другого случая не будет. Через час-два здесь опомнятся, начнут считать живых и мёртвых, — и вспомнят про арестантов. Надо уходить в тайгу. Сейчас же.
Он был прав. Шаповалов это понимал. Но перед глазами стоял железный сундук в ясачной избе, справа от печи, а в нём — холщовый рюкзак с сургучной печатью, в котором в свою очередь: паспорт с цветной фотографией и годом рождения, до которого ещё восемьдесят два года. Телефон. Рация. Часы с надписью "Сделано в СССР". Таблетки в блистерах. Одеяло из фольги. —Если всё это останется здесь, если попадёт в руки жандармов, в Иркутск, а оттуда, может быть, и в Петербург, — что тогда? Не повлияет ли это как-то на историю, которую он знал? Что станет с ним самим в таком разе, в будущем?
Он не знал ответа. И именно поэтому оставлять вещи было нельзя.
— Сначала — ясачная изба, — сказал он. — Мои вещи. Я не могу их здесь бросить, Лев Аркадьевич. Не спрашивайте почему. Просто не могу.
Ветлугин посмотрел на него долгим взглядом. Потом неожиданно кивнул.
— Мои бумаги тоже там, — сказал он. — Пристав забрал при аресте. Без них мне... без них плохо. Идёмте. Только быстро.
Ясачная изба устояла — крепко срубленная, на совесть, из толстой лиственницы. Но крыша съехала набок, как шапка у пьяного, северная стена выгнулась внутрь, а дверь висела на одной петле, распахнутая настежь. Стёкол в окнах не осталось — только острые зубья по краям рам.
Вадим шагнул через порог первым — и замер.
Внутри всё было перевёрнуто вверх дном. Печь треснула, и из трещины сочился дым — видно, в ней с утра горел огонь, и теперь угли высыпались на пол, где тлели, прожигая доски. Божницу сорвало, образ Николая Чудотворца лежал на полу ликом вниз. Стол опрокинулся, лавки разбросало, бумаги — протоколы, ведомости, ясачные книги — устилали пол белым ковром, и по ним уже бежали робкие язычки огня.
У противоположной от двери стены, той, что смотрела на юг, сидел урядник Евграф Ильич.
Сидел, привалившись спиной к брёвнам, широко раскинув ноги в сапогах, уронив руки вдоль тела. Голова его была запрокинута, и на лице, перемазанном кровью, застыло выражение такого же беспомощного удивления, какое Вадим видел у Митрия. Кровь текла из носа, из ушей, из рассечённого затылка, оставляя на брёвнах за спиной тёмный широкий след. Глаза — маленькие, светлые, ещё вчера такие цепкие — смотрели в потолок, ничего не видя.
Видно, услышав снаружи крики, он пошёл к двери посмотреть, что стряслось, — и в дверях его застала волна. Подхватила, как тряпичную куклу, и швырнула через всю избу, об стену.