Герой поневоле - Николай Бирюздин

Было без четверти шесть, плац лежал пустой и мокрый после ночного дождя, и я шёл к дальнему корпусу вовсе не за котом. Я шёл посмотреть на дверь, в которую писарь не советовал стучать. Стучать я и не собирался — хотел знать её устройство и час, когда отпирают. В прежней жизни я так ходил к складам: прежде чем звонить кладовщику, полезно знать, в какую сторону у него открываются ворота.

До двери я не дошёл. На повороте, где дорожка огибала штабель, из-за досок выкатился кот — серый, полосатый, с белой манишкой, на вид фунтов в десять — и встал поперёк дороги. За котом, шагах в тридцати, бежала девушка в тёмном плаще с капюшоном. Бежала она неправильно, прямо на него и с громким «стой».

Коты на «стой» не останавливаются. Это было известно мне ещё до того, как я научился читать спецификации.

Кот прянул в сторону, взлетел на штабель и уселся на верхней доске — на высоте двух аршин, вне досягаемости, с видом существа, у которого весь день впереди. Девушка добежала до штабеля, остановилась и посмотрела вверх. Капюшон у неё сбился, и под ним обнаружилась коса, перекинутая на грудь и растрёпанная бегом.

— Слезай, — сказала она коту. — Немедленно.

Кот принялся умываться.

Я стоял в трёх шагах и должен был бы пройти мимо: чужой кот, чужая барышня, без четверти шесть, и у меня были свои дела у той двери. Но я не прошёл. Стоял и смотрел, как она тянется к доскам и не достаёт, и как кот, не прерывая умывания, отодвигается ровно на ту ладонь, которой не хватает.

У Барсика было то же самое. Он забирался на кухонный шкаф — на самый верх, к коробкам, — и смотрел оттуда, как я тянусь. Снимался он только на звук холодильника.

— Не тянитесь, — сказал я. — Он выше вас, и знает это. Отойдите на два шага и сделайте вид, что вам не надо.

Она обернулась. Лет ей было примерно столько же, сколько телу, в котором я стоял, может быть чуть меньше; лицо узкое, ещё красное от бега, и глаза карие, цвета крепкого чая. Смотрела она на меня так, как я сам смотрю на человека, который советует под руку.

— Вы разбираетесь в котах?

— Был один, — сказал я. — Научил.

Я отошёл к дорожке, сел на корточки боком к штабелю и принялся разглядывать мокрый гравий. Через полминуты доска надо мной скрипнула. Ещё через полминуты в гравий рядом со мной мягко упали четыре лапы, и кот, не глядя на меня, прошёл мимо, подставив бок.

Я взял его под грудь, поперёк рёбер, так, как берут кошек, которые этого не любят, — быстро и сразу всем весом на локоть. Он обмяк — Барсик обмякал точно так же, признавая, что на сегодня проиграл. Весил он все двенадцать фунтов, шерсть была чистая, вычесанная. На левой передней лапе, под шерстью, я нащупал влажное: он рассадил подушечку, должно быть, об гвоздь в досках.

— Держите, — сказал я и не отдал. — Впрочем, стойте. Он порезался.

Я достал платок, сложил вчетверо и обмотал лапу, прихватив концами за щиколотку. Руки сделали это сами, раньше меня. Кот дёрнул лапой, но терпел. Девушка стояла надо мной и смотрела.

— Вы это делали раньше, — сказала она. Не спросила.

— Делал.

— В вашем имении был кот?

— В моём — был.

Она взяла его у меня с рук — правильно взяла, к себе на грудь, под локоть, — и кот тут же зарылся мордой ей под косу и устроился. Дом, значит, был здесь. Я поднялся с корточек, отряхнул колени и только тогда увидел, что у лекарского корпуса стоит женщина в сером и смотрит в нашу сторону. Стоит и не подходит — в точности лакей с шинелью из парка.

— Спасибо, — сказала девушка. — Он уходит третий раз за месяц, и всегда сюда, к доскам. Мне говорят, тут мыши из мастерской.

— Как его зовут?

— Он не отзывается ни на какое имя, поэтому мы зовём его по-разному. — Она поправила капюшон, и кот недовольно завозился. — А вас?

— Воротынский. Дмитрий.

Она посмотрела на меня ещё раз — сверху вниз, хотя была ниже, — и сказала:

— Анна. Брат про вас говорил. Сказал, вы зажигаете свои вещи, а чужих у вас нет.

Женщина в сером у лекарского корпуса сдвинулась с места и пошёл к нам, неторопливо, с прямой спиной.

Я поклонился — и, пока кланялся, сложил: брат, который говорил обо мне, был у меня в этом городе один, и сидел он на скамье под липами в пледе. Поклон вышел не тот, что следовало, — второй раз за неделю, и второй раз задним числом.

* * *

До двери я всё-таки дошёл — минут через десять, когда девушка с котом и дама в сером скрылись за лекарским корпусом и плац снова опустел.

Дверь оказалась хуже, чем я думал, и лучше, чем мне говорили. Хуже — потому что она была железная, на трёх петлях с кулак каждая, и запиралась на амбарный замок с дужкой в палец; сейчас замок висел защёлкнутым на одной проушине — хозяин был внутри, и дверь держало что-то другое. Такую дверь не откроешь ни прошением, ни плечом. Лучше — потому что рядом с дверью, на высоте человеческого роста, было окно, и окно не занавешивали. Стекло в нём стояло мутное, в потёках, но за ним горел свет, а где горит свет в шесть утра, там кто-то есть.

Я подошёл вплотную и посмотрел.

Мастерская была длинная, во весь корпус, и делилась на две половины — ближнюю и дальнюю, и между ними стоял горн. Ближняя была столярная: верстаки, тиски, на стене — рубанки, развешанные по росту. Дальняя была другая. Там вдоль стены шли стеллажи, и на стеллажах стояли не инструменты, а банки — стеклянные, с притёртыми пробками, с ярлыками, — сотни две, и у каждой банки ярлык был подписан одним почерком. У горна стоял человек в кожаном фартуке, спиной ко мне, и что-то держал в щипцах над углями. Не ковал — держал. Ждал. Потом вынул, поднёс к глазам и положил на наковальню, и я увидел, что это — не железо. Это был камень, с кулак, и он светился изнутри ровным тусклым светом, как светится уголь под золой.

Человек постоял над ним, посмотрел, потом взял со скамьи тетрадь