Герой поневоле - Николай Бирюздин

Я отошёл от окна раньше, чем он обернулся, и пошёл обратно через плац, и всю дорогу у меня перед глазами стояли банки. Две сотни банок с одним почерком на ярлыках. В моём имении на всю библиотеку была одна книга с дырами в приложении, и человек за горном, судя по тому, как он записывал, дыры в приложении затыкал сам, своей рукой, одну за другой, годами.

Пакет Константина лежал в сундуке под замком и ждал того же самого.

* * *

Переноску я купил на позапрошлый Новый год — пластиковую, с решётчатой дверцей, в зоомагазине у метро, потому что Людка собралась везти Барсика к ветеринару на прививку, а таскать его в сумке от ноутбука было, по её словам, унизительно. Для кота унизительно. Про сумку она тогда тоже что-то сказала.

В переноске же он и уехал. Я держал дверь подъезда, потому что у неё были заняты руки, и кот смотрел на меня через решётку с тем самым видом, с которым смотрят с кухонного шкафа. Людка сказала «ну, всё», я сказал «ага», и это был весь разговор за восемь лет, на который нашлись слова у обоих. Потом машина уехала, а миска с рыбой осталась.

Всё это пришло мне в голову только на геральдике, на разборе поля щита, и пришло запахом: от рукава пахло котом. Чужим и вычесанным.

Здесь у меня не было ни миски, ни шкафа, ни кого-нибудь, кто увёз бы кота. У меня был чужой кот на руках в течение примерно двух минут, платок, которого мне по всем правилам не вернут, и рукав, от которого пахло. С котами, думал я под разбор поля, это так и устроено: они уходят с тем, кто их кормит, и правильно делают. Обижаться тут не на кого — кроме, разумеется, того, кто кормил хуже.

Разбор поля я просидел, не слыша ни слова, и на вопрос преподавателя о тинктурах ответил, что тинктур девять — два металла, пять финифтей и два меха, — что оказалось верно, и преподаватель, не ожидавший от безмагического ничего, покивал.

Вечером я увидел её ещё раз — в столовой, где за дальним столом, под портретом государя, сидели трое: она, уже без плаща, в форменном платье, с косой, убранной как положено, — и двое молодых людей в придворных мундирах, при шпагах, которые за весь ужин не сказали ни слова; сидели они там не для разговора. К их столу никто не подсаживался, хотя места за ним было достаточно. Ела она не торопясь и не глядя по сторонам, и за всё время, пока я на неё смотрел, по сторонам она не посмотрела ни разу. Но юноша слева от неё дважды оборачивался в мою сторону, и оба раза сразу после того, как она что-то ему говорила. Братья из южных губерний, мои соседи, проследили мой взгляд и переглянулись.

— Её высочество, — сказал один, тот, что посмелее. — Принцесса Анна. Учится с прошлого года. Говорят, сама напросилась.

— Говорят, — подтвердил второй.

Я доел кашу молча. Братья, видя это, заговорили о ней сами — им, как я уже знал, было легче говорить, чем молчать. Живёт её высочество здесь же, в покоях при лекарском корпусе, а не во дворце, потому что сама так захотела, а брат за неё попросил, когда был ещё здоров. Дама в сером — фрейлина, приставлена матерью, ходит следом на тридцать шагов и ближе не подходит, если не зовут. За стол к ней не садятся, потому что никто не знает, можно ли, а спросить некого. Кот — подарок брата, с прошлой зимы, и кота этого в Академии не любят, потому что он метит ректорские ковры.

Всё это я выслушал, не задав ни одного вопроса, и отметил про себя, что Теодор был прав: в этом городе узнаёшь, не спрашивая, — достаточно есть кашу медленно.

Назваться принцессе «Воротынский. Дмитрий», не прибавив титула, — это было, разумеется, ещё не преступление. Теодор объяснил бы мне ночью, чем именно это было.

* * *

Ночью я вышел к Теодору с готовым перечнем того, что сделал не так, — перечень я составил ещё на словесности, вместо словесности, и в нём было четыре пункта. Теодор не дал мне дойти до первого.

— Коты, — сказал он. — Ты приехал в столицу за книгами, таблицами и унимающим. И за две недели ты приобрёл знакомство с наследником через гитару и с его сестрой через кота. В моё время за такие знакомства платили деревнями. Ты заплатил платком.

— Платок мне, полагаю, вернут.

— Вернут. Не по правилам, а затем, чтобы посмотреть, как ты его возьмёшь. Эта — посмотрит.

— Расскажи про неё, — сказал он, и поля шляпы качнулись.

— Вы слышали.

— Слышал голос. Голос умный. Расскажи остальное.

Я рассказал: плащ, коса, бежала неправильно, потом слушалась. Дама в сером у лекарского корпуса, которая не подошла, пока не кончилось. И то, как она сказала «вы это делали раньше» — утвердительно, как пишут в акте.

— Она смотрела на твои руки, — сказал Теодор. — Не на кота. Запомни: в этом доме смотрят на руки. Брат — добрый и болен, ему лишь бы было, с кем посидеть на лавке. Сестра — другое. Сестра считает. — Он прошёлся три шага. — Живёт при Академии, фрейлина от матери, тридцать шагов и ближе не подходит. Это ты узнал за кашей и ни о чём не спросил. Хорошо.

Я не сразу понял, что это была похвала: за все ночи я слышал от него это слово впервые.

— Тридцать шагов, — повторил Теодор. — Запомни число.

— Вам-то что до того, на сколько шагов за ней ходят?

— Мне — то, что ты второй раз за неделю оказался на расстоянии локтя от царской крови и оба раза не знал, с кем разговариваешь. — Голос у него был ровный, наставнический, тот же, каким он гонял меня по титулованию. — Ученик, который дважды не узнаёт наследника, на третий раз не узнает палача. Я учу тебя видеть. Кто при ком стоит и на сколько шагов отстаёт — это и есть двор, всё прочее — вывеска.

Ответ, по обыкновению, вышел про меня. И, по обыкновению, складный.

Я отметил, впрочем, одно: про Ирину — которая три дня назад отчитала меня при классе и про которую он тоже