Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Про неё ещё одно, — сказал он, когда я уже решил, что разбор окончен. — Она сказала: «брат про вас говорил». Брат говорит с сестрой о том, кого встретил на скамье. Значит, у них принято говорить. Значит, то, что знает она, назавтра знает он. Имей в виду, что у тебя отныне нет разговоров с одним из них.

— Я и не собирался вести с ними разговоры.

— Ты не собирался, — согласился Теодор. — Они собрались за тебя. У людей такого рода это выходит само собой, как у воды — течь под гору. Твоё дело — не оказаться внизу.

— Кстати о котах, — сказал Теодор, когда я уже примеривался к шагу в тело. — Тот, прежний. В той жизни. Ты о нём думаешь чаще, чем о женщине, которая его увезла.

— Кот не виноват.

— Это ты так считаешь. — Он отступил к стене. — Иди спать. Завтра у тебя опять шесть утра и опять не та дверь.

* * *

Платок мне вернули назавтра, и вернули не так, как я ожидал.

Я стоял у доски с расписанием в сенях корпуса, где вывешивали перемены, и читал, что держание переносится на после обеда, когда рядом остановились. Не дама в сером, не лакей — она сама, в форменном платье, с тетрадью под мышкой, как любая из барышень общего курса, только вокруг неё на два шага было пусто, и пустота эта двигалась вместе с ней.

— Ваше, — сказала Анна и протянула платок — выстиранный, выглаженный и сложенный так ровно, как я в жизни не складывал. — Лапа заживает. Его держат в комнате, и он этим недоволен.

— Благодарю, ваше высочество.

— Вчера вы так не говорили.

— Вчера я не знал.

— Знаю, что не знали. — Она не уходила. Тетрадь она держала под мышкой, а свободной рукой перебирала конец косы, и я отметил, что делает она это, когда думает, а не когда волнуется: пальцы шли ровно, по счёту. — Мне сказали, что вы после болезни многого не помните. Столицы не помните, деда узнавали заново.

— Так.

— А как перевязывают кошке лапу — помните. И как сесть, чтобы она сама спустилась.

Она сказала это без нажима, тем же голосом, каким сказала про лапу. И ждала.

В прошлой жизни я проходил проверки дважды: раз при приёме на работу, раз по факту недостачи, которую в итоге нашли не у меня. Оба раза вопрос, на который нет хорошего ответа, задавали так же — мимоходом, в конце, когда ты уже считаешь, что всё кончилось.

— Руки помнят, — сказал я. — Лекарь объяснял деду: голова забывает первой, руки — последними. Я и верхом езжу, хотя не помню, чтобы учился.

— Лекарь так объяснял?

— Так.

— Любопытно, — сказала Анна. — Моего брата лечили лучшие лекари империи, и ни один не говорил ничего похожего. Впрочем, у брата и память цела. Только то, что он видел в жару, лекари велели забыть, а он не забывает.

Я промолчал, потому что всё, что я мог сказать, было бы улучшенным ответом, а улучшенный ответ выдаёт работу над ответом.

— Вы тогда, в классе, сказали Ирине, что пришли смотреть, — продолжила она тем же голосом. — Чтобы знать, что заказывать. Мне передали слово в слово, у нас быстро передают. Так говорят приказчики. Не недоросли из деревни.

— Я вырос в деревне, ваше высочество. Там приказчиков больше, чем недорослей.

— Возможно. — Пальцы на косе дошли до конца и пошли обратно. — Но приказчики не молчат так, как вы. Вы молчите так, как будто вам тридцать.

— Мне шестнадцать.

— Вы это произнесли, как будто считали.

Мимо прошли двое с боевой кафедры, обошли нас по дуге и оглянулись. Она не обратила на них внимания, и я тоже постарался не обратить. Платок лежал у меня в руке, тёплый от утюга, и я не знал, куда его деть: убрать в карман при ней было невежливо, держать дальше — глупо.

— Он к вам пошёл, — сказала Анна вдруг. — Кот. Он ни к кому не идёт. К брату не идёт. К той, что за мной ходит, — тем более. Вы сели спиной, и он пошёл.

— Я сел боком.

— Боком. — Она перехватила тетрадь поудобнее. — Я запомнила.

Она уже повернулась, чтобы идти, и я уже решил, что этим и кончится, когда она остановилась и сказала через плечо — не понизив голоса, так что двое с боевой, ещё не отошедшие, слышали каждое слово:

— Ты странный, Воротынский. Я разберусь, в чём дело.

И пошла по коридору, и пустота пошла вместе с ней.

— Вот он, — сказал Александр со скамьи. — Катя! Иди сюда, это тот самый, с дощечкой.

Записку мне принёс лакей в синем — тот же, что держал шинель, — и принёс в класс, на словесность, чем на неделю обеспечил братьям из южных губерний тему для разговоров. Словесник замолчал на середине фразы про торжественную оду и ждал, пока лакей пройдёт между рядами, положит записку на мою парту и выйдет; класс повернулся за лакеем весь, разом. Не повернулась одна Ирина — она сидела через ряд и продолжала писать, и только перо у неё на секунду остановилось и пошло дальше.

В записке было три строки: после вечерни, в парке, у той же скамьи; «жена хочет на вас посмотреть, а сестра говорит, что уже смотрела, но придёт тоже». Подписи не было. Подпись там была не нужна.

— Супруга наследника, — сказал за обедом тот из братьев, что посмелее, и посмотрел на меня с уважением, которого я от него ещё не получал. — Иноземка. Привезли по договору, лет пять как. Говорят, двор её не любит.

— За что?

— За выговор. И за то, что молчит. При дворе молчать не принято, там это читают как гордость. — Он подумал. — А ещё говорят, она при нём всю болезнь просидела, ни одной ночи не отходила. Фрейлин отослала и сидела сама.

— Это тоже не принято?

— Это принято. Но не делают.

Второй брат ничего не прибавил, и я доел суп, прикидывая, как одеваются, когда супруга наследника хочет на тебя посмотреть. Парадный сюртук у меня был один, с отворотом, из которого я выпорол серебро, и отворот с тех пор лежал не так, как ему полагалось.