Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вадим засмеялся вместе с ним — и вдруг понял, что смеётся по-настоящему, а не через силу. Этот рыжий варнак с перебитым носом, вор, спиртонос и поножовщик, был по-своему обаятелен и по-своему мудр. Мудростью, выкованной в подвалах и камерах тюремного замка.
По ночам Шкворень иногда стонал во сне и звал кого-то — мамку, наверное.
Шестнадцатого июня, под вечер, на берегу поднялся шум.
Пришли тунгусы с Чуни — те самые, долгожданные, с соболями. Купец Афанасий Лукич, сияя, как начищенный самовар, бегал между каюками, принимая пушнину, торгуясь, ругаясь, отсчитывая товары. Работники грузили последние тюки. Урядник Евграф Ильич, заглянув вечером в холодную, объявил с видимым облегчением:
— Ну, господа арестанты, завтра поутру отбываем. Лукич каюки к рассвету снарядит, вас, грешных, погрузим — и айда на Ангару. Насиделись, будет.
Дверь закрылась.
Вадим сидел на нарах, обхватив колени, и смотрел в окошко, где горел незакатный малиновый закат.
Завтра. Утром. Семнадцатого июня по старому стилю. Тридцатого — по новому.
Взрыв произойдёт около семи часов утра. Это он помнил точно — Костя твердил об этом раз двадцать. Семь часов четырнадцать минут, плюс-минус. Если каюки отчалят раньше — успеют ли отойти достаточно далеко? Нет, конечно. Что такое пять, десять вёрст против шестидесяти пяти?
А если выйти на берег и лечь? Если укрыться? Где укрыться в Ванаваре от ударной волны, которая повалила лес на двух тысячах квадратных километров?
Он вспомнил берег. Высокий яр над рекой, песчаный, крутой. Внизу, у самой воды, узкая полоса гальки, а над ней — обрыв, нависающий козырьком, подмытый весенним половодьем. Под таким козырьком можно укрыться. Если волна пойдёт с севера, с северо-запада, — яр закроет. Может быть, закроет.
— Лев Аркадьевич, — позвал он тихо.
Ветлугин, читавший при свете окошка свою растрёпанную книгу, поднял голову.
— Завтра утром, — медленно, подбирая слова, сказал Шаповалов, — когда нас поведут к каюкам, держитесь рядом со мной. Всё время рядом. И если я скажу бежать — бегите, не спрашивая. Под яр, к воде. Обещаете?
В холодной стало очень тихо. Даже Шкворень, дремавший в углу, приоткрыл один глаз.
Лев Аркадьевич долго смотрел на Вадима. Потом отложил книгу, снял очки и потёр переносицу.
— Вы ведь не тот, за кого себя выдаёте, Вадим Сергеевич, — сказал он наконец, негромко и без всякой враждебности. — Не шпион, нет. И не американский старатель. Вы... я не знаю, кто вы. Вы говорите о вещах, о которых не можете знать. Вы знаете то, чего не знает никто. Иногда мне кажется, что вы пришли откуда-то издалека, из такого далека, которое и представить нельзя. Гаврила-тунгус сказал — Огды вас привёл. Я в Огды не верю. Но и объяснения найти не могу.
Он надел очки.
— Хорошо, — сказал он. — Обещаю. Я буду рядом.
В углу хмыкнул Шкворень.
— А мне, дядя, тоже под яр бежать? — спросил он с ухмылкой. — Аль мне ты не доверяешь?
— И тебе, Фрол, — серьёзно ответил Вадим. — Тебе тоже. Беги со мной.
Шкворень долго смотрел на него, потом засмеялся и отвернулся к стене.
— Чудной ты, дядя, — пробормотал он. — Ей-богу, чудной.
Этой ночью Вадим не спал совсем.
Утро 17 июня, 1908 года выдалось ясным, тихим и тёплым.
Небо над Ванаварой было чистым, без единого облачка, синим до прозрачности. Солнце, поднявшееся над тайгой на северо-востоке, светило ярко и ласково. Над рекой таяли последние клочья тумана. На воде ни ряби — ветра не было совсем, и дымки над чумами поднимались вверх прямыми голубоватыми столбиками, какие рисуют дети. Пели птицы. Где-то в лесу куковала кукушка.
Обыкновенное летнее утро. Самое обыкновенное утро на свете.
Их вывели из холодной около половины седьмого — Евграф Ильич, при шашке и револьвере, в застёгнутом по такому случаю кафтане, и Митрий с неизменной палкой. Повели к берегу, где у самой воды покачивались два гружёных каюка. На них уже сидели гребцы, рыжебородый кормщик курил трубку, на берегу работники укладывали последние мешки. Купец Афанасий Лукич стоял у воды и в последний раз пересчитывал тюки, загибая пальцы.
В ясачной избе, на пригорке, распахнули окно — там, за столом, становой пристав Штольц дописывал бумаги. Ему предстояло плыть с каюками до Кежмы.
Вадим шёл к воде, как во сне.
Ноги ступали по траве, по гальке, по песку, руки были связаны спереди верёвкой, — урядник сделал это "порядку ради", — но всё это происходило будто не с ним. Всё его существо было сосредоточено на одном: на часах. Часов у него не было, их забрали, они лежали в железном сундуке в ясачной избе. Но внутри него тикали другие часы, невидимые, беспощадные.
Он то и дело поглядывал на солнце, пытаясь угадать время. Семь? Без десяти? Без пяти?
Лев Аркадьевич шёл рядом, как обещал, — плечом к плечу. Шкворень — чуть позади, насвистывая что-то разухабистое.
Когда до каюков