Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Гаврила, — сказал он наконец. — Береги сына. Слышишь? Береги. Через неделю... будет гроза. Сильная гроза. Небо загорится. Если увидишь — ложитесь на землю. Все ложитесь. И держи сына крепко.
Эвенк посмотрел на него долго, внимательно, тем же взглядом, каким смотрел в первый день, когда Вадим сказал, что пришёл с Хушмы. Ничего не спросил. Просто кивнул, коротко, серьёзно.
— Удача тебе, лючи, — сказал он. — Огды тебя привёл. Огды и уведёт, когда время придёт.
И пошёл вперёд, к своему каравану, не оборачиваясь.
Лев Аркадьевич, стоявший рядом с колуном в руках, проводил его взглядом, потом медленно повернулся к Шаповалову.
— Гроза, — сказал он негромко. — Небо загорится. Странные слова, вы тут ему наговорили, Вадим Сергеевич. Очень странные.
Вадим ничего не ответил.
Вечерами, когда работа кончалась и дверь холодной захлопывалась до утра, наступало время разговоров.
С Ветлугиным говорили о профессии —триангуляции и нивелировании, о картах и съёмках, о том, как Струве пятьдесят лет назад тянул свою дугу меридиана через всю Европу, от Чёрного моря до Ледовитого океана, и как сам Лев Аркадьевич ночами сидел над журналами наблюдений, пересчитывая невязки. Говорили о книгах — Ветлугин читал Толстого и Чехова, Маркса и Канта, знал наизусть половину Пушкина. Говорили о Сибири, о её будущем, о железных дорогах, которые когда-нибудь протянутся до Якутска и до Тихого океана, о городах, которые вырастут в тайге.
— Вот увидите, — говорил Ветлугин, и глаза его за треснувшим стеклом загорались, — лет через пятьдесят здесь, на Тунгуске, будут стоять заводы. Будут рудники, электрические станции, железные дороги. Сибирь проснётся, Вадим Сергеевич, обязательно проснётся. Только бы люди...
Он не договаривал. А Шаповалов кивал, думая о Ванаваре 2026 года — с аэропортом, с котельной, с пустеющими домами, из которых люди год за годом уезжали в Красноярск, и с туристами, приезжавшими посмотреть на место падения метеорита.
Держать язык за зубами оказалось труднее, чем он думал.
Слова из будущего лезли сами собой, без спросу, как мыши из-под нар. Однажды он сказал "окей" — Ветлугин удивлённо поднял брови, и пришлось объяснять, что это американское словечко, подхваченное у старателей. В другой раз, говоря о расстояниях, Вадим машинально сказал "километр", и Лев Аркадьевич переспросил: "Вы привыкли к метрической системе? Это редкость в нашем ведомстве, у нас всё в саженях да в верстах". Однажды, когда речь зашла о шаре земном, Шаповалов чуть было не сказал "со спутника видно" — и вовремя превратил это в кашель.
Ветлугин ничего не говорил. Только смотрел — внимательно, задумчиво, и с каждым днём во взгляде его копился тихий, деликатный вопрос, который он так и не решался задать.
Со Шкворнем было проще. Тот ни о чём не спрашивал, зато любил рассказывать сам.
Из его рассказов Вадим впервые узнал то, чего не прочтёшь ни в одной книжке и не увидишь ни в одном фильме: как на самом деле жили такие, как он — на дне жизни.
Родился Фрол в Нижнеудинске, Иркутской губернии, где ютились по сырым подвалам и покосившимся избёнкам рабочие, ломовые извозчики, бывшие каторжане, оставшиеся на поселении, проститутки, нищие и всякий прочий сброд.
— Батя мой бондарем был, — рассказывал он, лёжа на нарах и глядя в потолок. — Бочки клепал, кадушки. Руки — во! — золотые руки, весь Нижнеудинск к нему ходил. А как запьёт — святых выноси. Мамку бил смертным боем, нас, ребят, тоже. Пятеро нас было. Двое померли маленькими, от горлянки. Потом батя по пьяни в Уду свалился, весной, когда лёд пошёл, — и всё, поминай как звали. Мамка в прачки пошла, к купчихе одной, бельё стирать. На речке, на мостках, в проруби зимой — руки у ней красные были, как варёные раки, в трещинах все, кровь сочилась.
На улице Фрол очутился в девять лет — мать болела, кормить троих не могла. Пристал к ватаге огольцов, таких же оборванцев, промышлявших на Хлебном базаре и у Тихвинской церкви. Сначала просил милостыню, потом таскал с лотков калачи и баранки, потом научился резать карманы.
— Это, дядя, искусство целое, — с гордостью говорил Шкворень. — Не всякому даётся. У нас один был, Сенька Косой, так тот, бывалоча, у купца с жилетки часы снимет, цепку перекусит — и купец не почует, а Сенька уже на другом конце базара. Учил он нас: подходишь сзади, толкаешь легонько, вроде нечаянно, — "извиняйте, ваше степенство", — а пальцы в это время уже в кармане. Клёво! — он щёлкнул пальцами, будто демонстрируя. — Только чтоб пальцы лёгкие были, как у барышни. Мы их салом мазали, чтоб гибче были.
В двенадцать лет его первый раз поймали и выпороли в участке. В четырнадцать — посадили в Нижнеудинский тюремный замок, на три месяца, за кражу кошелька у чиновницы.
— Вот там-то, дядя, и началась моя наука, — Шкворень ухмыльнулся криво, без веселья. — Ты думаешь, тюрьма — она для наказанья? Хрен там. Тюрьма — она для обученья. Там тебе и профессора, и академики, — все есть. Майданщик в камере водкой торгует, картами, табаком — за деньги и под проценты. Старые бродяги учат, как с этапа бегать, как документ чужой выправить, как в тайге выжить. Как назваться, если поймают.
— И как назваться? — переспросил Вадим.
— А Иваном, — Шкворень рассмеялся. — Иваном, родства не помнящим. Ежели поймали тебя, а ты беглый и под своим именем каторгу имеешь, ты говоришь — не помню, мол, ничего. Ни отца, ни