Герой поневоле - Николай Бирюздин

Подворье, где дед становился в прежние приезды, нашлось за почтамтом — с гербом над крыльцом облезлее нашего и с хозяином, который обрадовался деду искренне, а цену заломил вдвое против той, что сам же и назвал в начале разговора. Ссылался он на торжества и на то, что приезжих — прорва.

Расчёт был мой, и я вступил в дело. Спросил, почём нынче овёс — хозяин ответил и осёкся, потому что конюшня нам не требовалась: лошади казённые, сдаются на почтовый двор. Из цены тут же выпал корм. Потом выпал стол — обедать при экзаменационных хлопотах нам предстояло в городе. Потом я предложил плату за две недели вперёд, деньгами на стол сегодня, и хозяин, любивший, как всякий хозяин, живые деньги больше будущих, сдался на цене всего на треть выше честной. По случаю торжеств — терпимо.

— В расход впиши как сторговал, — сказал дед наверху, в комнатах. Помолчал и прибавил: — Отец твой торговаться не умел вовсе. Совестился.

Я записал расход. Про отца записывать было некуда, и я просто оставил это лежать где лежало.

* * *

К Теодору я вышел в первую же столичную ночь, едва подворье стихло, — лёг, шагнул назад из тела и сел на свой камень в серой мгле. Ждать себя Теодор не заставил.

Ночные разборы шли у нас теперь по расписанию плотнее академического. Столица, объявил он ещё на тракте, ошибок не прощает, а у меня их заготовлено больше, чем у иного полка, — и гонял меня, как гоняют новобранца. Титулование, по восходящей и по нисходящей. Что отвечает недоросль из угасающего рода на приветствие равного, на насмешку высшего, на дерзость низшего. Чего Дмитрий помнить не должен и как не помнить это одинаково — амнезия, напоминал он, не дышло, её не поворачивают, куда удобно. В чём разница между «не помню» и «не знаю» и почему первое прощают, а второе записывают.

— Тебя спросят, отчего ты не помнишь столицы, — говорил он. — Отвечай.

— Что я и имения не помнил, и деда узнавал заново. Болезнь не выбирала, что забирать.

— Лишнее. Первая половина — ответ, вторая — оправдание. Кто оправдывается, того переспрашивают. Ещё раз.

— Не помню. После болезни многое учу заново.

— Годится. Заучи и не улучшай. Улучшенный ответ выдаёт работу над ответом. — Он отмерил свои три шага. — Извозчику не говори «любезный», это купеческое. Дворянин называет адрес и больше не разговаривает.

— На станции говорили о наследнике, — сказал он в ту ночь, закончив с титулованием. — Перескажи. Слово в слово, ты можешь.

Я пересказал — про соборование, про царицу, про кровь, которая у последнего часа встаёт. Слово в слово, с купцовым «возьми и поднимись». Память Дмитрия отдавала чужую болтовню как по описи, и Теодор слушал не перебивая, заложив руки за спину.

— Старик в сюртуке, — сказал он, когда я кончил. — Про Святослава. Его тоже слово в слово.

Я повторил и старика: меч, нечисть за ворота, при бедре положили, как воину. Гробница тайная, место унесли с собой, деды зря не распоряжались.

— «Место унесли с собой», — повторил Теодор. Он прошёлся — три шага туда, три обратно. — Он говорил это как сказку или как то, что знает всякий?

— Как таблицу умножения, которую молодёжь позабыла. А что, в вашем времени рассказывали иначе?

— В моём времени об этом рассказывали меньше. — Точка в конце вышла бетонная, из тех, о которые я уже обломал десяток вопросов. — Дальше. Усыпальница царей в столице есть? Нынешних где кладут?

— Понятия не имею. Мы въехали сегодня, я успел выучить дорогу от заставы до подворья.

— Узнаешь походя, спрашивать никого не нужно: в этом городе о царях говорят больше, чем о погоде. — Он остановился. — Слушай, что говорят о мёртвых государях. По мёртвым видно, чего живые боятся.

— А зачем мне знать, чего они боятся?

— Затем, что тебе среди них жить, — сказал Теодор. — Историю двора учат с фундамента. Фундамент — это гробы.

Звучало это как всё, что он говорил, — суховато, законченно и с пользой для меня. Я и записал это по графе пользы. Курс подготовки к столице шёл у нас такой плотный, что вопросы о покойном царе легли в него сами, между титулованием и ценами на извозчика, и отдельной строки не попросили.

Он возвращался к этому ещё дважды. На вторую ночь — с вопросом, не поминали ли на подворье, при каком царе строен почтамт и где стоял дворец до нынешнего. На третью — про то, водят ли в этой империи народ к царским могилам на поклонение тем же порядком, что к святым. Я отвечал что знал, а знал я мало, и Теодор не настаивал — откладывал, как откладывают недостающую позицию до следующей поставки.

— Вам-то что до покойников пятисотлетней давности? — спросил я всё же на третью ночь. — Живые у нас пока опаснее.

— Мне — ничего, — сказал Теодор ровно. — Тебе — Академия, двор и страна, которой ты не знаешь. Я учу тебя тому порядку, в котором учат: сперва чем страна была, после — чем стала. Не нравится порядок — учи сам.

Порядок мне нравился, о чём я и доложил. В стопку неотвеченного я той ночью не положил ничего: вопрос «зачем вам» получил ответ складный, законченный и по существу — про меня. Что в ответе не было ни слова про него самого, я оценил много позже, а тогда просто пошёл спать: назавтра предстояли бумаги.

Перед сном, уже в теле, я достал с самого дна сундука клеёнчатый пакет и попробовал листы Константина при свече — вдруг столичный воздух что-нибудь в них разморозил. Столичный воздух не разморозил ничего: «М-6, гр. 2, пр. таб.» осталось тем же немым «М-6», а буквенная каша на дальних листах — той же кашей. Я увязал бечеву по дедовым сгибам и убрал пакет обратно, под платье, ждать своей Академии.

* * *

Бумаги подавали на четвёртый день, к сроку, означенному в дедовом письме.

Извозчик вёз нас через полгорода, и полгорода готовилось к вечерней иллюминации: по карнизам ходили люди с лестницами и вёдрами масла, заправляли плошки. Дед инструктировал меня по дороге, коротко и в затылок извозчику:

— В канцелярии говорить буду я. Ты молчишь и кланяешься, где укажу. Про даровое сам не заговаривай: спросят на экзамене — там и ответишь, как условлено.

— Как условлено, — подтвердил я. — Дара