Герой поневоле - Николай Бирюздин

Ждать лошадей мы сели в углу, у окна, взяв чаю в очередь. Рядом, за соседним столом, пили чай попутчики — грузный купец с серьгой, при нём молодец приказчичьего вида и напротив старичок в вытертом форменном сюртуке, из отставных. Разговор у них шёл громкий, на всю залу, и шёл, разумеется, о том же, о чём вся зала.

— …уж соборовали, сказывают, — говорил купец, отдуваясь над блюдцем. — Попы в покоях стояли, свечи жгли. Царица, сказывают, седьмые сутки не спамши сидела. Все ждали — помрёт. А он возьми и поднимись.

— Не «возьми и поднимись», — строго поправил старичок. — Кровь взяла своё. В наследнике кровь святославова, а она такая: до последнего часа спит, а у последнего часа встаёт.

— Это которого Святослава? — спросил приказчик, и по тому, как купец крякнул, а старичок отставил блюдце, стало ясно, что молодой человек сейчас получит образование.

— Того самого, — сказал старичок. — Один он у нас. Царь Святослав, что в старые годы, когда нечисть по земле ходила как у себя дома, взял меч и всю её за ворота выгнал. Самих демонов, не чертей каких-нибудь. С тех пор их на земле и нет, а царский дом стоит. С тем мечом его и похоронили — при бедре положили, как воину.

— И где ж похоронили?

— А нигде, — старичок сказал это с удовольствием человека, приберёгшего лучшее напоследок. — Тайно схоронили, и место с собой унесли. Ищи не ищи — нет той гробницы. Так деды распорядились, а деды зря не распоряжались.

— Это как же — царя, и нигде? — не поверил приказчик.

— А вот так. Не твоего ума распоряжение.

Купец завёл про то, что в его губернии одна старуха знала место, да померла, — и разговор поехал накатанной колеёй, какой едут все разговоры про клады. Я слушал вполуха. Пересадка нечисти из житий в новостную повестку — жанр, знакомый мне ещё по прежней жизни; у всякого трона есть свой змееборец, и чем ближе к трону праздник, тем он нужнее. В стопку вопросов это не пошло — стопка у меня не резиновая, а очередь к самовару двигалась.

Дед в разговор соседей не вслушивался вовсе. Он смотрел в окно, на подъездную дорогу, где через каждые пять минут проходила к столице чья-нибудь запряжка, и по лицу его было не прочесть ничего, кроме того, что овёс дорог, а люди суетны.

Лошадей подали даже раньше часа. Уходя, я слышал, как старичок доспорил своё:

— …потому и празднуют так, что напужались. Наследник у царя один. Кровь-то одна осталась, беречь надо.

Дверь за нами закрылась на слове «беречь».

* * *

Столица начала задолго до себя самой.

Сначала тракт влился в шоссе, мощённое камнем, и колёса с наезженной земли перешли на стук. Потом по сторонам пошли выгоны с казёнными табунами, огороды, а после — заводские трубы, издали похожие на пеньки, и дым от них лежал над равниной ровным бурым слоем. Встречных и попутных сделалось столько, что ямщик убрал кнут и правил в потоке шагом, переругиваясь без злобы со всеми подряд. У заставы мы отстояли очередь из шести экипажей; жандарм прочёл подорожную, записал нас в лист и махнул: проезжай.

За заставой я увидел дирижабль — не далёкой рыбиной над закатом, как на тракте, а низко и в подробностях: он шёл к причальной мачте на холме, и гондола под ним была размером с хороший амбар. По улице при этом никто не задрал головы, кроме меня. Здесь это было расписание, а не чудо.

Мне полагалось глазеть. По легенде Дмитрий в столице не бывал, юноше из деревни надлежало прилипнуть к окну, и я честно прилип — благо изображать было почти не нужно. Врал я только в масштабе. Городом меня не удивить, я прожил жизнь в городе, где народу больше, чем здесь во всей губернии с уездами; но там мой город возили под землёй, а этот весь, целиком, ехал, дымил и ржал по поверхности. Конка на рельсе, ломовые с бочками, паровой омнибус в хвосте у водовозки — всё это тёрлось боками в одной улице, и порядок в этой каше держался не на светофорах, а на ругани. Ругань работала.

Потом улица вывалилась на набережную, и открылась река. Река делила город пополам и работала не переставая: вдоль гранитного берега стояли под разгрузкой барки с дровами, а от дальней пристани отваливал колёсный пароход, шлёпая плицами по бурой воде. Дрова с барок принимали возами — я вспомнил сводку из уездных газет и мысленно поставил против неё галочку: дорогое топливо везли в этот город рекой, круглые сутки, и всё равно не могли навозиться. Мост, по которому мы переезжали, был чугунный, в заклёпках; ямщик сообщил с гордостью, будто сам его клепал, что таких мостов в городе семь.

К сумеркам, не дожидаясь темноты, зажгли газ. Фонарщики шли вдоль улицы с шестами, и рожки занимались один за другим ровным белым светом — тем самым, «без копоти и хлопот», на который газовое общество зазывало подписчиков из номера в номер. Здесь, судя по фонарям через каждые десять сажен, подписка пошла. В имении у нас берегли свечи под счёт и не топили половину комнат; тут масло на праздничные огни жгли вёдрами, и расход одного карниза за вечер тянул, по моей прикидке, на наше недельное освещение. Прикидку я сделал машинально и решил деду не докладывать.

И город был в празднике. Флаги висели на всём, что стояло вертикально, а по карнизам домов побогаче рядами стояли плошки — глиняные чашки с маслом и фитильком, иллюминация дедовских времён. Стемнеет — их зажгут все разом, и карниз обведёт огненной строчкой; судя по копоти над рядами, обводило уже не первый вечер. Над воротами казённых зданий крепили щиты с вензелем наследника, и у одного такого щита мы простояли четверть часа: вензель не влезал в ворота, ломовые не могли объехать, будочник размахивал руками. Дед смотрел на это без выражения.

Праздником, помимо прочего, торговали. С лотков шли лубочные листы с наследником — наследник на них выходил румяным и одинаковым, как пряник; трактиры дописали к вывескам «в честь чудесного выздоровления» и подняли цены; мальчишки продавали ленты с вензелем по гривеннику. Радость радостью, а оборот оборотом — эти два ведомства, по моим многолетним наблюдениям, работают без взаимных претензий.

— Радуются, — сказал я осторожно, в порядке разведки.

— Радуются, — согласился дед. — Наследник у царя один, запасного нет. Месяц назад весь этот город прикидывал, что будет, когда