Герой поневоле - Николай Бирюздин

Сон не шёл долго. Я лежал и считал — не овёс, не прогонные, не вёрсты до столицы. Считалось одно и то же, по кругу, и сходилось всякий раз с одним и тем же итогом.

Он снова меня найдёт. И в следующий раз — быстрее.

_______________________________________________________________________________________________________________

От автора. Да, демон вежливо интересуется техникой безопасности — и это самое жуткое в нём.

Вопрос на завтра: демон теряет след при переезде, но каждый раз находит быстрее. Сколько времени, по-вашему, выиграет Игорю столица — и где Азраэль объявится в следующий раз? Делайте ставки.

— С Богом, — сказала ключница и подала в карету узел, тёплый снизу. — Пироги. Кухарка с четырёх часов у печи, извольте съесть в дороге, а не привезти обратно.

Узел я принял двумя руками и пристроил в ногах. Пахло от него луком и сдобой, и в сером утреннике этот запах был единственной тёплой вещью на весь двор.

Выезжали затемно. Туман лежал от крыльца до каретного сарая, ворота уже развели, и в проёме, где кончался наш забор и начиналась дорога, стоял Прохор с фонарём. Топор он заткнул за пояс — со вчерашней ночи, надо полагать, из рук не выпускал. Карету заложили ту, что была на колёсах; вторая осталась в сарае на чурбаках, и в открытую дверь я успел разглядеть её напоследок: стоит и никуда не собирается.

Дед вышел последним, в дорожном плаще, сел напротив и стукнул костяшками правой руки в переднюю стенку. Тронулись. У ворот Прохор поднял фонарь и держал, пока карета не прошла створ, — прощание у него вышло без единого слова и понятнее многих слов.

Клинок в перевязи лёг на сиденье рядом со мной. Надевать его я не стал — отложил на «в дороге разберусь», по накатанной. Повязку на пальце тоже не сменил, хотя пора было. Порез затягивался, корка держалась на честном слове, и я поймал себя на диком чувстве: жалко. Охранная грамота сходила с меня сама собой и продлению не подлежала.

За воротами дорога пошла полем. Верстовые столбы выплывали из тумана по одному, и считать их было незачем — я считал другое. Тварь ищет вслепую, кругами; смена места сбивает ей поиск начисто. Стало быть, каждый столб за окном работал на меня. Такого груза через мои руки ещё не проходило: груз, который дорожает от самого факта перевозки.

— До первой подставы четырнадцать вёрст, — сказал дед, когда усадьба ушла за косогор. — Спи. Ночь у тебя была дурная.

Спать я не стал, но и спорить не стал тоже. Узел в ногах пах луком на всю карету, и это было лучшее, что случилось со мной за последние сутки.

* * *

Почтовое дело в этой империи оказалось поставлено крепко, и к концу первого дня я проникся к нему профессиональным почтением. По тракту через каждые двадцать вёрст стояла станция, при ней — конюшня с казённой подставой и смотритель с книгой. В книгу вписывался всякий проезжающий: кто таков и по какой бумаге следует. Лошади брались до следующей станции и там менялись на свежих. Если перевести на мой прежний язык, вдоль дороги лежала сеть распределённых складов тягловой силы с нормативом оборачиваемости, и работала эта сеть без телефона и без единой электронной таблицы — на одной гербовой бумаге.

Бумага называлась подорожной. Дед на первой же станции протянул её мне.

— Читай вслух.

Я прочёл. Из бумаги следовало, что отставной полковник Воротынский с внуком следует по собственной надобности в столицу, и всем станциям надлежит давать ему лошадей без задержания, по чину и званию.

— Теперь держи у себя, — сказал дед. — Расчёт с этого дня твой, от прогонных до постоя. Деньги в шкатулке, шкатулка под сиденьем. Вечером покажешь запись.

Так я впервые за две жизни получил проект с бюджетом без единого согласования. Прогонные считались поверстно и на число лошадей, кормовые — по дням, и уже к вечеру я знал местный тариф наизусть и успел один раз поспорить со смотрителем из-за овса, вписанного в счёт дважды. Смотритель извинился, сослался на писаря, писарь на память. Память я ему поправил. Дед при этом сидел в углу станционной залы и смотрел в окно, но по тому, как он держал плечи, было ясно: слушает.

Овёс, к слову, и здесь стоил на четверть дороже прошлогоднего — сводки из уездных газет подтверждались по всему тракту. Приятно, когда источники не врут.

Вечером, на постое, я подал запись. Дед прочёл её всю, от прогонных до свечей, водя по строкам сухим пальцем, и вернул с единственным замечанием:

— Пиши мельче. Бумага денег стоит.

Назавтра запись он смотреть не стал — спросил один итог. Я назвал. Больше он к шкатулке не возвращался, и ключ от неё с того вечера жил у меня в жилетном кармане, рядом с подковным гвоздём.

На второй день нам встретилась механика. По параллельному шоссе, отсыпанному щебнем, шёл паровой дилижанс. Впереди дымила труба, позади тряслись человек десять пассажиров, а машинист в кожаном картузе сидел на козлах выше всех. Наши лошади прижали уши и понесли бы, если б ямщик не был готов заранее: придержал, отвернул к обочине, переждал. Дым от дилижанса стелился за ним по всему полю.

— Восемь сил, — сказал дед, глядя вслед. — Овса не просит. Зато просит угля, механика и шоссе. Посчитай на досуге, раз ты у нас теперь по счётной части.

Я посчитал — не на досуге, а сразу, потому что удержаться не мог. Выходило то же, что из газетных сводок: в стране, где топливо дорого, а руки дёшевы, восемь сил на угле возят не грузы, а положение в обществе. Ямщик обходился дешевле машиниста втрое и в починке не нуждался вовсе.

Вечером того же дня, уже на постое, я видел над закатом дирижабль — далёкую серую рыбину с точкой гондолы. Рейс шёл к столице; господ пассажиров, если верить газетам, просили не проносить в гондолу открытого огня. Я вспомнил цену билета из объявления и решил, что открытый огонь эти господа могут позволить себе разве что дома.

* * *

Разговаривал дед в дороге больше, чем за все дни в усадьбе. Не сплошь —