Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Не меча, — сказал Теодор. — Крови.

Я подождал продолжения. Продолжение он выдал не сразу — прошёлся до стены, вернулся — и заговорил размеренно, по-лекторски: я уже выучил, что этим тоном он говорит вещи, которые велит запомнить дословно.

— Правило простое, и заучи его как таблицу умножения. Демону годится только целое тело. Целое — значит без единого повреждения: ни раны, ни свежего пореза, ни сломанной кости. Ему нужен сосуд, а сосуд с трещиной — не сосуд. Чтобы забрать носителя и его кровью отворить то, что должно оставаться затворенным, тело обязано быть безупречным. Любая свежая кровь — и оно негодно. Здесь и сейчас — негодно. Ты порезал палец, и весь ты, со всей кровью твоего рода, стал для него бракованной поставкой. Он не испугался. Он снял тебя с реестра. До времени.

Я стоял и слушал, как это укладывается. Укладывалось со скрежетом.

— На дороге, — сказал я медленно. — Где погиб отец Дмитрия. Он ведь там был, этот. Дед сказал: он был там.

— Был. — Теодор ответил без паузы: он ждал этого вопроса. — Ростислав принял в той схватке смертельные раны. Раненое тело — негодное тело; демону он стал бесполезен, и демон его не тронул. Просто дал умереть. Не по милости — по бухгалтерии: списанное не забирают.

«Списанное не забирают». Я вспомнил, как дед сказал однажды про ту дорогу — что Дмитрия привезли целым, в чужой крови, — и как я тогда отложил это в стопку, не понимая, зачем откладываю. Стопка сегодня пригодилась вся.

— А Дмитрий? Дмитрий был цел. Ты сам говорил — на теле ни отметины. Почему он не взял Дмитрия?

— Потому что Дмитрий лежал среди павших, залитый кровью с головы до ног. Чужой кровью. — Теодор посмотрел на меня, и поля шляпы качнулись. — Демон не смотрит глазами. Он читает тело, как ты читаешь накладную. Он прочёл кровь и записал: повреждён. И ушёл. А тело было цело. Кровь на нём была не его — вот и вся тайна той дороги.

— Ошибка приёмки.

— Ошибка приёмки, — согласился Теодор. — Единственная за очень долгий срок, полагаю. Этой ошибке ты обязан телом, в котором стоишь: целым, нетронутым, годным. И пойми, что это значит. У старика нет двух пальцев на руке. У дяди твоего — трёх на ноге. Отец умер от ран. Во всём роду остался один годный сосуд, и этой ночью он резал себе палец о дорожную железку.

Мне стало холодно — уже без всякого демона, своим ходом.

— То есть меня хранит не дед, не стены и не Прохор с топором, — сказал я. — Меня хранит царапина. Пока на мне кровь или рана — я ему без надобности. Моя защита — быть немного испорченным.

— Твоя защита — знать это, — сказал Теодор. — Царапина сойдёт к завтрему, и ты снова станешь целым товаром. Носить на себе вечную рану — не жизнь, да и тела жалко. Но в крайнем положении, когда другого выхода не останется, ты теперь знаешь, что делает крайнее положение менее крайним. Цена — капля. Помни, где у тебя эта касса.

— А дядя. — Мысль пришла боком и была настолько дикая, что я её выговорил. — Дяде нужна моя смерть. Этому — моя целость. Живой и целый. Они же друг другу поперёк.

— Поперёк, — сказал Теодор, и мне показалось, что где-то под шляпой он усмехнулся. — Ты единственный известный мне человек, которого стерегут сразу два зла, и стерегут друг от друга. Не обольщайся: это не охрана. Это очередь.

* * *

— Теперь о том, почему он пришёл сегодня, а не месяц назад, — сказал Теодор. — И почему завтрашний отъезд — верный ход, хоть старик и принял его по другой причине.

Он снова начал ходить — три шага туда, три обратно; в пещере это был его способ ставить абзацы.

— У этой твари нет ни глаз, ни ушей, ни носа в нашем понимании. Она не идёт по следу. Она ищет иначе — так, как ищут слово, которое вертится на языке: долго, слепо, кругами, и вдруг оно само встаёт на место. Смена места сбивает ей поиск начисто. Переехал — и ты для неё снова слово, вылетевшее из головы. Она нашла тело на дороге. Тело увезли — потеряла. Искала сюда… — он прикинул, — стало быть, с зимы. Больше полугода. Уедешь утром — потеряет опять и начнёт сначала.

— Он успел за день до отъезда, — сказал я. — Ещё бы сутки — и нашёл бы пустой дом. Это что, везение?

— Это никакое не везение, а обыкновенный счёт. Полгода поиска против двух суток запаса — при таких сроках кто-нибудь всегда успевает в последний день. В этот раз успел он. Выводов тут два, и оба простые: во-первых, впредь запас должен быть больше. Во-вторых — начнёт сначала.

— Начнёт и найдёт.

— Найдёт, — не стал спорить Теодор. — И вот тут слушай неприятное. Каждый следующий раз выходит у неё быстрее. Не знаю, как устроена её наука, но она учится: до этого дома шла полгода — от этого дома пойдёт скорее. Считай это… — он поискал слово в моём хозяйстве, — сокращением сроков поставки. С каждым заказом.

— Утешительно. А в столице? Она придёт в столицу — и что, поднимется ко мне в комнату при Академии?

— В столице у тебя вторая стена, потолще первой. Эта тварь не нападает там, где рядом маги. Не «остерегается» — не может: так она устроена, это ей не по природе, что бы ни значило слово «природа» применительно к ней. Академия набита магами доверху; среди них ты для неё неприкосновенен. Выходит двойной запас: пока она ищет — у тебя время, пока ты среди магов — у тебя стена. Но из стен выходят. А сроки сокращаются. Это не решение. Это отсрочка.

— Есть и решение?

— Есть занятные частности. — Теодор остановился. — Хуже всего она держит поиск по воде. Река, море — уйди водой, и она собьётся так, что будет искать годами. Запомни на чёрный день и положи в тот же ящик, где лежит капля крови. Пользоваться, надеюсь, не придётся.

— В этом ящике становится тесно, — сказал я. — Капля крови, уход по воде… Ящик с способами, о которых лучше не вспоминать.

— Такой ящик есть у каждого, кто живёт долго, — сказал Теодор. — Разница между людьми не в том, есть ли он. Разница в том, разобран ли он заранее.

Он проводил меня до кромки мглы, как всегда, — на шаг.

— Спи. Утром дорога, тебе понадобится голова.

В тело я