Герой поневоле - Николай Бирюздин

Фигура не двинулась. Она стояла, чуть склонив то, что было у неё вместо головы, и разглядывала меня тем, чего у неё не было вместо глаз, — я это чувствовал кожей.

— А он острый? — спросил гость.

Спрошено было ровно, без насмешки, тем же голосом описи — как спрашивают о свойствах предмета, занесённого в реестр. И я сделал то, что делал пятнадцать лет при слове «острый», при слове «прочный», при любом слове из графы «заявленные свойства», потому что за пятнадцать лет я не встретил ни одной графы, которая не врала бы хоть немного. Я проверил.

Большой палец левой руки сам лёг на лезвие и сам прошёл вдоль кромки — коротко, привычно, как по образцу ткани.

— Положи, — сказал он. Впервые в его голосе появилось что-то, отдалённо похожее на интонацию, и это было хуже всего, потому что интонация была заботливая. — Порежешься.

Он опоздал. На пальце уже стояла тёмная бусина, набухала и готовилась упасть.

То, что случилось дальше, я потом собирал по кускам, потому что целиком оно в голове не помещалось. Фигуру повело — не по-людски, а как отражение на воде, в которую бросили камень. Ничего между стенами не шевельнулось, но весь дом разом охнул, всеми балками сразу, и сквозь этот дух прошёл звук, который я не возьмусь описывать по совести. Ярости в нём не было. В нём была досада — огромная, нечеловеческая: так досадует существо, у которого из-под рук ушла вещь, которую оно очень долго искало.

Потом стало тепло. Просто тепло, сразу и всё: августовская ночь вернулась в комнату через приоткрытое окно и принесла с собой сено и пыль. Часы в дальней зале шли, будто и не останавливались. Где-то заскреблось. В углу, между сундуком и дверью, не стояло никого.

Я сидел на полу — когда я на него сел, не помню — и держал перед собой клинок. С пальца на лезвие стекла капля и повисла у самой кромки.

— Острый, — сказал я в пустую комнату. — Подтверждаю.

* * *

Дед пришёл сам — со свечой в правой руке и с кочергой в левой, трёхпалой; кочергу он держал так, что было ясно: это не для печки.

Дом к тому времени уже не спал. Внизу хлопали двери, голосила спросонья кухарка, ключница ходила по коридору и громко призывала всех успокоиться таким голосом, что успокоиться под него не смог бы и покойник. Звук, стало быть, слышали все. Хорошо, что только звук.

Дед вошёл, поднял свечу и осмотрел меня — целиком, сверху вниз, как осматривают вернувшуюся из ломбарда вещь. Потом закрыл за собой дверь и сел на сундук.

— Рассказывай.

Я рассказал как было. Ему — как было, без правок: холод, молчание дома, фигура, которую обходил свет, голос ниоткуда. Слова «демон» я не произносил — его произнесло само описание. Дед слушал не перебивая и темнел. Он не спросил «не привиделось ли» и не предложил мне выпить воды и лечь — в этом доме, я отметил, таким рассказам верят сразу, с первого слова, и от этой готовности верить делалось только хуже. На «а он острый?» его рука сжала кочергу так, что побелели костяшки — все три.

— Пар изо рта. Часы стали, — повторил он за мной, сверяясь с каким-то своим списком, который знал не понаслышке. — Голос ниоткуда… — Он помолчал. — Это тот, с дороги. Который был там, где погиб твой отец. Я надеялся, он потерял след.

— Он так и сказал: долго искал. Нашёл.

Дед поставил свечу на сундук рядом с собой. Пламя стояло ровно, и в его свете я вдруг увидел, сколько деду лет, — обычно это как-то не бросалось в глаза.

— В моём доме, — сказал он тихо и не мне. — Через мой порог. — И уже мне, тем голосом, которым распоряжаются: — С рассветом выезжаем. Что уложено — то уложено, остальное догонит почтой. До света из комнаты не выходи, дверь не запирай — пришлю Прохора, посидит у порога.

— Прохор ему что сделает?

— Ничего, — честно сказал дед. — Но ты будешь не один. Это не для него. Это для тебя.

Он поднялся с сундука тяжело, взял свечу и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Порезался — покажи.

Я показал палец. Дед смотрел на него долго, куда дольше, чем стоит смотреть на царапину, и что-то в его лице шло трудно, как жернов. Я тогда решил — жалеет, что не уберёг. Теперь думаю, он уже тогда понимал про эту царапину больше, чем я, и молчал по своему обыкновению: в этом доме лишнего не говорят даже среди ночи, даже после такого.

— Заживёт, — сказал он наконец и вышел.

За дверью стукнул табурет и завозился, устраиваясь, Прохор. Слышно было, как он пробует, крепко ли сидит, и как кладёт что-то тяжёлое поперёк колен. Топор, наверное. От топора против этого проку было как от молитвы против дождя, но засыпал я, честно сказать, под этот скрип легче.

Дом внизу устраивался долго. Ходили, двигали мебель, гремели засовами — судя по звуку, запирали всё, что запиралось, включая то, что не запиралось годами. Потом по всем комнатам, где жила прислуга, засветились огни, и гасить их до утра, похоже, никто не собирался. Против ночного гостя света и засовы стоили примерно столько же, сколько Прохоров топор, но я их понимал. Занятие — лучшее из лекарств, отпускаемых без рецепта.

Вернее, засыпал бы. Спать этой ночью мне было ещё не положено.

* * *

К Теодору я вышел, едва Прохор за дверью устроился и затих. Лёг, представил себя стоящим рядом с телом и сделал шаг назад — один шаг, как учили; он давался мне уже легче, чем вначале, — и знакомая серая мгла пещеры сомкнулась вокруг.

Теодор ждал стоя. Обычно он сидел на своём камне или подпирал стену — сейчас стоял посреди пещеры, и шляпа была сдвинута на затылок, что означало у него высшую степень внимания.

— Я слышал всё, — сказал он раньше, чем я открыл рот. — Голос слышал. Расскажи то, чего я слышать не мог: как он выглядел и что делал.

Я рассказал: свет, который его огибал; плечи и руки, собранные не по-человечески; то, как его повело отражением на воде — и как он исчез, не сходя с места.

— И он ушёл, — закончил я. — Просто ушёл. Я стоял с железкой, которую первый раз в жизни держал в руках, порезался об неё же — и он ушёл с этим своим