Герой поневоле - Николай Бирюздин
* * *
К деду я зашёл после ужина, когда дом затих.
— В саду он рассказал мне, откуда у него это с ногой, — сказал я. — Я не спрашивал, он сам. Они с отцом мальчишками сбежали на север, там всё и случилось. Рассказ накатанный, колея колеёй, и одной графы в нём не хватает: кто кого сманил. Ушли — и всё, вдвоём, сами собой.
Дед отложил перо.
— Сманил он. Затея была его, от первого слова. Ростиславу тринадцать было, он за старшим братом пошёл бы и в прорубь. — Дед посмотрел на чернильницу. — Вернулись: младшему ремня, старшему пальцы отняли. Он с тех пор считает, что заплатил за двоих.
— Это же несправедливо. Не отец его туда тянул — наоборот.
— Он это знает, — сказал дед. — Оттого и считает.
Больше он к этому ничего не прибавил, и по тому, как он придвинул к себе бумаги, было ясно, что разговор окончен. Про Константина я спрашивать не стал. Про Константина в этом доме уже промолчали один раз, на лестнице у портретов, и подводить деда под второе молчание мне не хотелось.
Уезжали они наутро, до завтрака. Коляска стояла у крыльца, мальчишка держал лошадей под уздцы с лицом человека, который каждый день только этим и занят. Девочка уже сидела внутри и держала подкову на коленях обеими руками, как держат кота.
Прощаться она вылезла сама, без зова. Подошла ко мне, разжала кулак и протянула на ладони подковный гвоздь.
— На. У меня подкова есть.
Отказываться от такого не учат ни в каких закупках. Я взял гвоздь и убрал во внутренний карман, к листку с ведомостью, — она проследила, чтобы именно во внутренний.
Мстислав взял мою руку двумя своими.
— В столице я бываю, по должности. Свидимся. Береги деда, наследник. И себя береги: дом теперь на тебе одном стоит.
До коляски он дошёл не оборачиваясь и на подножку поднялся со здоровой ноги.
За отворотом я собрался после полудня. Серебряной нити в нём, по прикидке, выходило на полторы жилы — если распустить шитьё и ссучить. Для второй дощечки, которую велено было везти в столицу, этого хватало с запасом, а больше серебра в доме не значилось нигде, кроме ложек. Ложки я трогать зарёкся.
Ключница отперла мне обе двери и засветила фонарь. Наверху её окликнули с кухни — по голосу выходило, что там что-то либо горит, либо убегает, — и она осталась, наказав мне глядеть под ноги.
Лестница в подклет шла в девять ступеней. Я спускался по ней третий раз за неделю и первый раз — с фонарём в собственной руке.
На третьей сверху ступени дерево ушло у меня из-под ноги.
Рука поймала перила раньше меня — сама, как сама она ложилась на храп гнедой: тело помнило эту лестницу дольше, чем я его носил. Фонарь улетел вниз, ударился о камень, звякнул и погас. Я стоял враскоряку, одной ногой на второй ступени, другой в проломе, и держался за перила обеими руками.
— Батюшки! — Ключница возникла в проёме сверху. — Барин! Целы?
— Цел. — Голос сел, пришлось откашляться. — Ступень худая. Посветите.
Доску я осмотрел, когда меня перестало трясти. Край излома был рваный, серый, в трухе. Дед говорил про гнилые половицы ещё в первый день — вот они и дождались. Вниз я сошёл по самому краю ступеней, где доска лежит на тетиве, поднял фонарь — стекло вдребезги, остальное живо — и нашёл во втором сундуке отворот, там же, под пуговицами. Моль сделала своё дело честно, но серебряная нить оказалась ей не по зубам.
В опись ключница записала отворот и разбитое стекло, а про ступень сказала, что доложит барину и что плотника в доме нет с позапрошлого года. Ладонь саднило до вечера.
* * *
— Стало быть, ступень, — сказал Теодор, когда я досказал день до конца.
— Ступень. Акт о происшествии: причина — износ основных фондов, виновных нет, пострадавших нет, разбит один фонарь. У нас за такое снимали стружку с завхоза, но завхоз здесь, судя по всему, тоже я.
— Которая по счёту?
— Третья сверху. А что?
— Ты ходил по этой лестнице третий раз за неделю. Она под тобой скрипела?
— Здесь всё скрипит.
— Скрипело — а сегодня сломалось. — Он стоял у стены, и поля шляпы были опущены. — Теперь слушай меня. В ту ночь, что они здесь ночевали, — после того как ты уснул, — по коридору мимо твоей двери прошли. Дважды: туда и, спустя время, обратно. Шёл человек, который умеет ходить тихо и которому это трудно даётся: шаг неровный, припадает на правую ногу. Я этот шаг знаю. Я слушал его весь тот обед, от супа до яблок.
— Дом старый. Мало ли кто ходит ночью.
— Мало ли, — согласился Теодор. — А между «туда» и «обратно» внизу работали по дереву. Тонко, с перерывами. Дом ночью пуст, звук по камню идёт далеко. Я тогда не подобрал этому звуку имени. Сегодня ты мне его принёс: пила.
Я сидел на своём камне и молчал.
— Ступень гнилая, — сказал я наконец. — Я видел излом. Труха.
— Труха сверху. Пилят снизу. Гнилую ступень не пилят вовсе: её довольно оставить в покое, она справится сама. Это не случайность.
— Он весь день был у меня на глазах. Сад, обед, дочка эта с подковой…
— Днём — был. Ночью твои глаза спят, а мои уши — нет. — Теодор отделился от стены и пошёл: три шага туда, три обратно. — За обедом он трижды спросил о твоей памяти и ни разу — о твоём здоровье. Он проверил тебя выдуманной прорубью. Он замолчал, когда старик сказал про Академию, — с вилкой у рта замолчал. Я не вижу лиц. Мне хватает голосов.
— Он ведь и не прятался особенно, — сказал я. — Приехал открыто, с ребёнком, сидел, разговаривал…
— Приехал посмотреть. Ему отписали, что племянник очнулся, — слов в письме немного, поди пойми по ним, что от племянника осталось. Он и поехал смотреть. А увидел другое: племянник на ногах, отвечает складно, за столом держится ровно, и старик везёт его в столицу поступать. — Теодор выговорил это раздельно, с расстановкой. — Он ехал приценяться к наследству, а наследство ожило и село с ним за стол.
— Он сам сказал в саду: каждую половицу в доме знает, какая скрипит. Тихо ходить выучился здесь же.
— Я слышал, —