Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Старик снял с верхней полки плоский лубяной короб и поставил на доски. Внутри лежали сухие, тёмно-красные, скрученные стручки, штук сорок на глаз.
— Беру все, запишите вдогонку к печному железу, — сказал я, протягивая руку.
Пахом Лукич не спеша накрыл короб сухой ладонью. В глазах у старика блеснул живой купеческий интерес.
— Записать-то недолго, ваше сиятельство, да вчера ко мне за этими стручками целовальник из трактира заходил — сулил две гривны чистыми! — охотно пояснил приказчик. — Хочет мужикам в сивуху настаивать да коням бабки растирать, божится, будто в людскую еду эту отраву класть грех, враз нутро сожжёт. Покажете при свидетелях на моём горшке, как её варят и горло не жгут, — забирайте весь короб даром, я за эту дрянь и полтины не возьму! А нет — уйдёт кабатчику за живые гроши.
Шорники у жаровни с любопытством повернули головы. Я усмехнулся: спорить у горячего горшка мне было привычнее, чем над векселями.
— Дайте плошку и ложку, черпнём вон из вашего ушного на углях.
Пахом Лукич выставил миску с кипящим пустым отваром, а я взял крупный стручок и надрезал его ногтем у плодоножки прямо по белой перегородке. Стёпка осторожно потянул меня за рукав и зашептал:
— Дяденька Миша, вы бы белую жилку с семенами выскребли вовсе, в ней самый яд сидит! У нас бабка как злой корень аль старый стручок режет — белое дочиста выбирает, да ещё кислым с капелькой мёду сбивает!
— Не лезь под руку, Степан, — вполголоса отмахнулся я со старой начальственной привычкой, от которой меня не отучили за сорок лет. — Я этих стручков перепробовал больше, чем ты пескарей видел.
Опустив половину стручка вместе с белой жилкой в крутой кипяток, я помешал до счёта тридцати и вынул кожицу. Потом смело зачерпнул полную ложку.
Ошибку свою я выпил до капли. Стручок три года сох под крышей, белая перегородка отдала в кипяток всю слепую злость, а глотка у меня была не прежняя, дублёная полувеком харчевен, а восемнадцатилетняя и непривычная. По нёбу и гортани ударило так, словно я хлебнул кипящего масла из лампы. Дыхание перехватило намертво; я согнулся над прилавком, закашлялся во весь голос, а из глаз брызнули мальчишеские слёзы.
Молодцы у жаровни дружно грохнули:
— Хороша барская приправа, в самый раз крыс морить!
Злость на собственную спесь подскочила быстрее перца. Зато Стёпка даже бровью не повёл: пока я отмаргивался и сипло ловил воздух, малец молча протянул мне ковшик ледяного квасу со стола приказчика, а сам взял второй стручок. Аккуратно выскоблив ногтем белую серёдку с семенами в горсть, он оставил одну тёмно-красную сухую кожицу, достал из сумы два листа черемши с горстью щавеля и вопросительно глянул на меня. Делать было нечего — пришлось на глазах у всей лавки принимать науку собственного проводника. В чистую миску плеснули свежего варева, прогрели очищенную красную стенку, растерли щавель с черемшой и тронули кончиком ложки старого липового мёду из хозяйского туеска.
— Теперь пробуйте, Пахом Лукич, — сипло выговорил я.
Приказчик недоверчиво понюхал пар и осторожно прихлебнул с краю. Пожевав сухими губами, он вдруг зачерпнул второй раз, уже до самого дна.
— Ишь ты, какая штука вышла, — уважительно протянул старик. — С кислым да с мёдом оно глотку не дерёт, а ровно теплом по жилам расходится! Только малец у вас, ваше сиятельство, с головой: без белой жилки совсем другой разговор.
Он выпроводил парней со двора, ссыпал сорок стручков в холстинку, затянул узел и подал мне через прилавок, придержав за рукав. Стёпка без подсказки отошёл к порогу рассматривать подковы на стене.
— Раз уж вы сами приехали и дело понимаете, ваше сиятельство, скажу без записи, — тихо заговорил Пахом Лукич, и в лавке сразу стало тихо. — У меня писарь из уездного суда третью зиму мелкие гвозди берёт, парень смирный, не бахвал. На прошлой неделе обмолвился за весами, что переписывал набело судебную бумагу про ваш дом — числом ещё с четырнадцатого дня.
— Что за бумага и чья подпись? — негромко спросил я.
— Про подпись и про то, кто хлопотал, не назвал, я по казённым буквам не грамотей, — качнул головой старик и отпустил руку. — Сказал только: предварительное заключение уездного суда, две печати приложены, а вывод короткий — род службу нести не в состоянии. Может, прихвастнул парень, да прежде за ним такого не водилось.
Из железного ряда мы выехали шагом. Первые полверсты я ехал злой на весь свет — и на бумагу, заготовленную за нашей спиной за сутки до визита Вышатина, и на то, что при чужих людях сел в лужу из-за собственной спеси. Стёпка держался стремя в стремя и деликатно молчал про перец, разглядывая колокольню. У выгона я придержал кобылу.
— Слышишь, Степан, с белой жилкой ты был кругом прав, — сказал я прямо. — Зря я на тебя у прилавка цыкнул, спасибо, что выручил.
Мальчишка просиял во всё лицо и дёрнул плечом. Ему и самому не терпелось помириться.
— Так то бабкина наука, дяденька Миша, чего тут хитрого! Зато как вы щавель с липовым мёдом поженили — такого и наша бабка не знала!
А про суд я думал до самых ворот. Набело переписывают то, что уже решено пустить в ход: пока мы радовались печнику и кроили железо, кто-то в городе уже положил под сукно