Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— От холодной воды вниз катится, от мутной к берегу жмётся, — ответил рыбак, поднимая спокойные светлые глаза. — А ещё она уходит, когда её что-то гонит, только я сроду не видал, чтоб все четыре ямы разом опустели. Ямы те в версте ниже Чёрного Брода по течению стоят.
Следует записать без утайки: я это услышал и повторил про себя. После чего преспокойно пошёл в подвал варить бульон.
К новой плите я встал в начале девятого вечера. У речной мелочи вынул жабры, залил холодной ключевой водой с луковицей и сосновым побегом и ровно час держал на краю настила без бурления, трижды снимая пену. Отвар вышел светлый и такой плотный на язык, что казался жирным без капли масла.
Дальше шло то, чего в этом доме не готовили никогда. Взяв один сухой стручок, я первым делом — наученный утренним позором в лавке — выскоблил изнутри белую перегородку с семенами и опустил красную стенку в горячий отвар.
— Садись на ларь и считай шёпотом до трёхсот, — велел я Софье, караулившей пробу. — Только не части, веди ровно, как сердце стучит!
Сестра устроилась на ларе, болтая пятками, и отсчитала три сотни без сбивки. Вынул я кожицу минута в минуту: навар забрал чистый, звонкий жар и не взял горечи.
Пока бульон дышал под крышкой, я круто замесил пресное тесто из сеяной муки, воды и щепоти соли, раскатал тонкие сочни и по одному прихватил на сухом чугуне новой плиты — по полминуты на сторону, до белых пузырей с подпалинами. Щуку нарезал плотными ломтями в два пальца и припустил в горячем, не кипящем отваре восемь минут, чтобы мясо осталось сочным и слоистым.
Половину щавеля и ошпаренной крапивы я отдал в бульон, сбив кислый угол ложкой мёда, а из остатка зелени, рубленой черемши, капли мёда и жгучего отвара собрал яркую поливку. На тёплый сочень легли ломти щуки под кисло-жгучей заправкой, а рядом встала кружка бульона.
— Складывай сочень пополам, чтобы сок не вытек, и запивай из кружки! — скомандовал я.
Софья взяла свёрток обеими руками, откусила край с рыбой и зеленью, хлебнула из кружки и секунду сидела с круглыми глазами, после чего выпила полковша холодной воды. Посмотрела на меня возмущённо — и тут же откусила второй раз, смелее, так что пряный сок побежал по подбородку.
— Оно же на языке прямо кусается, а потом сразу кислое! — рассмеялась она, вытирая подбородок и подыскивая слово. — И во рту после него так свежо делается, будто весной на улицу после дождя выбежала! Где это такую чудну́ю рыбу готовят?
— В одном далёком месте, птица, где круглый год жарко и кругом большая вода, — улыбнулся я, подавая ей полотенце.
— А ты там сам был или в книжке вычитал?
— Доводилось пробовать однажды по случаю, — увернулся я от расспросов. — Доедай да беги наверх спать, десятый час уже.
Софья прищурилась — рано или поздно она сложит все мои «в одном месте» в один столбец, — однако сочень доела до крошки и убежала в спальню. Кастрюлю с кислым наваром и стопку сочней я укрыл до рассвета, а в одиннадцатом часу съел один сочень и выпил полчашки сам. Кисло, жгуче, душисто — и просто сытно: после заката любая моя стряпня оставалась обыкновенной едой без единой искры сверх тепла в желудке. Что умеет эта весенняя острота при дневном свете, предстояло узнать только утром.
Человек от Кондрата прискакал в первом часу ночи. Я услышал его от ворот обыкновенными ушами, без всякой карты: тяжёлый храп загнанного коня, шлепки сырой глины и торопливые сапоги по ступеням. Верховой бросил поводья, не привязывая, и шагнул к крыльцу, а я уже стоял в дверях с пустой чашкой и знал, что спать сегодня не придётся.
— Ваше сиятельство, старшой велел гнать без оглядки: час назад у Брода гудеть перестало вовсе! — выдохнул парень, переводя сбитое дыхание.
Я поставил чашку на перила. Низкий гул у Чёрного Брода стоял двадцать лет кряду: он шёл сквозь землю прямо в подошвы, под него спали в шалаше, а обрывался он как отрезанный только перед прорывом девятого дня и перед ночной схваткой одиннадцатого.
— Как собаки себя ведут, и все ли люди сейчас при Кондрате? — быстро спросил я.
— Собаки молчат, ваше сиятельство, лежат у огня и голоса не подают! — ответил дозорный. — Артель вся с рогатинами стоит, и деревенские с Власом при них, да тишина над водой такая мёртвая, что старшой велел будить вас к свету!
Я обернулся на тёмный дом. За спиной спали мать, брат и Софья, в буфетной спал печник, за перегородкой тихо билось пятое сердце, а за вторым поворотом дороги в деревне спали ещё двое наших, которых я в темноте больше не слышал.
До испытания оставалось двенадцать дней. На кухне стояли кастрюля кисло-жгучего навара и стопка тонких сочней со щукой, и сработать они могли только на рассвете.
Глава 21. Два вздоха
Разливал я сам, медным черпаком прямо из двухведёрного котла, где со вчерашнего вечера ждал рассвета кисло-жгучий рыбный навар. Переложенная Гаврилой Ильичом малая плита тянула ровно, и от двух ольховых плашек золотистый бульон дрогнул рябью, ударив под своды густым паром. Пахло речной щукой, хвоей, тёртой черемшой, молодым щавелем и красным стручком из лавки Пахома Лукича. Рядом на липовом блюде лежали сложенные конвертами пресные сочни в рыжих подпалинах