Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Саша остановился у коновязи и ответил спокойно:
— К рогатине малолетних не ставлю, Матвей. А падать без ушиба никому не лишнее — хоть с борта, хоть с крыльца.
— Ну, — принял рыбак и вернулся к верше.
Я сидел на тёплой ступеньке и слушал вечерний двор. В буфетной ровно и неторопливо шло сердце матери; у конюшни твёрдо стучало Сашино; на лестнице частило лёгкое Софьино — опять сидит на заветной ступеньке и слушает дом. Моё шло четвёртым, а за стеной наблюдательницы теплилось пятое, слабое и ровное, которое я за двенадцать ночей перестал считать, как перестают считать сверчка.
И прямо передо мной во дворе стучали ещё два живых сердца. Широкое и редкое, как у людей, всю жизнь тянущих мокрую снасть, и быстрое, весёлое, мальчишеское, не умеющее сидеть смирно даже возле кирпича. Шесть сердец вместе, не считая тихой тени за стеной.
Я сижу на ступеньке и слушаю двух людей из деревни, которые четыре часа назад ели мою кашу за общим столом. Выходит, дело вовсе не в крови и не в фамилии. Двенадцать дней я думал, будто слышу родню по гербу, а слышал тех, кого без принуждения усадил за общий стол и принял в дом.
Скажете, надо было обрадоваться? Секунд десять я и радовался — светло и горячо, во всю грудь. Потом сел ровнее и задумался: теперь в моём кругу двое людей, которые об этом не знают, а сказать им я не могу. «Матвей, вы с обеда связаны с нашим домом способом, которому у меня и названия нет» — не разговор для человека над старой вершей.
Ушли они в сумерках, отказавшись от подводы. Я слушал их с крыльца: два стука пересекли двор, вышли за ворота и зашагали рядом по дороге к деревне. На первом повороте они сделались тише, а на втором пропали.
Этот предел я знал с десятого дня: при холодной печи карта гасла у второго поворота, и дальше оставались обыкновенные уши. Прежде это была просто граница слуха. Сегодня за ней шли двое наших, и про них на полторы версты темноты я больше ничего не знал.
Дверь сзади скрипнула, и на крыльцо вышла Софья в огромном Сашином тулупе поверх рубашки — в овчине она помещалась вся, вместе с коленями. Сестра молча подвинулась вплотную и накинула тёплый край мне на колено, не принимая споров насчёт вечернего холода.
— Мама сказала, ты тут один сидишь и мёрзнешь, — деловито объявила она, шурша пальцами в рукаве. — Миш, я перед сном стулья пересчитала: мама, Саша, ты, я, папин да ещё Матвей со Стёпкой — вышло ровно семь!
— Ровно семь, птица, все места при деле, — согласился я, приобнимая её поверх косматого воротника.
— Сейчас ровно, а если ещё кто-нибудь восьмой придёт? — серьёзно спросила Софья и посмотрела снизу вверх тем взглядом, каким ловила взрослых на увёртках. — Восьмого стула у нас нету, я и за буфетом проверяла! Ты скажешь «потом придумаем», а думать надо раньше, иначе человек придёт, сесть некуда, и он уйдёт!
Я собирался отшутиться скамьёй из каретного сарая, но передумал.
— Значит, завтра присмотрим сухую доску и сколотим восьмой про запас, — пообещал я всерьёз.
Успокоенная Софья выскользнула из овчины и убежала наверх спать, оставив мне Сашин тулуп и эту мысль. Подняться следом я не успел: со стороны ворот по дороге ударил дробный, тяжёлый топот копыт.
Человек Кондрата спешился на ходу, не доезжая до крыльца, и сдёрнул шапку.
— Ваше сиятельство, старшой велел сказать! — выдохнул верховой, потирая затылок и подбирая верное слово. — У Брода с полудня гудеть по-другому стало: ниже ушло и вроде реже бьёт. Кондрат Ильич говорит, за двадцать лет такого не слыхал, а собаки вторые сутки к воде ни в какую не идут!
Я поднялся со ступеньки. За спиной в доме стучали четыре сердца, за стеной шло пятое, а двое моих уже миновали второй поворот, и до них лежало полторы версты темноты.
До испытания оставалось тринадцать дней.
Глава 20. Кислое и жгучее
Овраг за нашим выгоном пах чесноком. Тянуло оттуда с середины апреля, и восемнадцать дней я ходил мимо, ни разу не свернув с тропы. У меня на руках висели скупленные долги, комиссия, холодная печь и старший брат с саблей. Весенними оврагами обычно занимаются люди, у которых все остальные дела уже приведены в порядок.
Утром девятнадцатого дня я туда всё-таки спустился, и со мной увязались двое. Софья вышагивала рядом с плетёной корзиной, надетой на локоть с таким внушительным видом, какой бывает у людей, твёрдо решивших руководить походом. Стёпка шёл налегке на полшага впереди: нести поклажу ему не полагалось, он состоял главным проводником.
— Сюда сворачивайте, дяденька Миша, под ольхой спуск пологий! — крикнул малец и лихо съехал по глине на пятках до самого ручья.
Я съехал следом куда менее изящно, зацепившись рукавом за куст, а Софья звонко расхохоталась наверху и сбежала по кочкам следом. За три недели при наблюдателе её впервые выпустили за ворота не по тревоге, и глаза у сестры сияли ярче апрельского солнца.
Черемша покрывала всё дно оврага вдоль воды широкими светло-зелёными лопухами, каких я в этом мире ещё не встречал. Я сорвал молодой лист и растёр между пальцами. Резкий, живой весенний дух разом объяснил весь овраг от края