Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Дай и мне попробовать, чего ты там мнёшь! — потребовала Софья, тут же откусила кончик зелёной стрелки и фыркнула на весь лог. — Ух, злющая какая, прямо как хрен в буфетной! Теперь к нам до самого ужина ни один волк не сунется, да и Вера Дмитриевна за три шага записывать станет!
— Это лук лесной, барышня, медвежьим у нас зовётся, — степенно пояснил Стёпка, присаживаясь у воды. — Бабы в деревне его на весну солят, и мы с батей едим. Прежде мамка каждую весну солила.
Произнёс он это ровно, как говорят о вещах, которые давно отболели. Софья быстро глянула на него, потом на меня и не спросила ничего лишнего — только молча протянула мальчишке корзину подержать с другого бока. Десять лет человеку, а вовремя промолчать она умела лучше, чем я в свои семьдесят. Я раскрыл складной нож и срезал первую горсть у земли.
— Под корень не режьте, дяденька Миша, берите на два пальца выше! — остановил меня проводник. — Коли луковицу тронуть, на тот год поляна пустая останется.
Вторую горсть я срезал уже по науке, не трогая белый низ. За щавелём мы поднялись выше, на солнечный склон, и едва я потянулся к первому высокому кусту, над моей рукой выросла укоризненная Софья.
— Этот не трогай, он конский и жёсткий! — строго заявила сестра, уперев ладошку в бок. — Стёпка пять минут назад у ручья объяснял, а ты совсем не слушал, ты свою черемшу нюхал! Настоящий щавель в траве прячется, у него листик острым копьём!
Конский щавель и впрямь торчал грубыми дудками, а мелкий, нежный приходилось высматривать в траве глазами. Выбирали втроём наперегонки. Софья азартно считала десятки вслух и спорила со Стёпкой, у кого пучок чище, а я щипал кислые верхушки и радовался, что впервые за девятнадцать дней меня учат не на дворе и не палкой.
Крапиву я брал по сырому краю оврага — только нежные макушки в четыре листа, пока не пошла в цвет. Стёпка рвал её голыми руками в цыпках, глядя на мои кожаные перчатки с вежливой жалостью, какую деревенские берегут для господ.
— Не жжётся разве? — спросил я.
— Жжётся, так это ж крапива, от неё кровь быстрее бегает! — бодро откликнулся малец и сразу стал выше на целый вершок от собственной важности. — Низ у неё горчит, и рвать надо до Троицы, после Троицы одна скотине трава. У нас бабка Агафья верхушки в щи кладёт, а мамка в закрытые пирожки с рубленым яйцом пекла!
— Пирожки с крапивой и яйцом? — переспросил я, убирая нож. — Покажешь как-нибудь у плиты, как она их лепила?
Стёпка недоверчиво покосился на меня, соображая, не подшучиваю ли, потом вдруг густо покраснел и уставился в куст.
— Так я ж не умею, дяденька Миша, я с лавки глядел только.
— Глядел внимательно — считай, уже половина дела в руках, — серьёзно ответил я, и следующие две горсти он нарвал вдвое быстрее, чем мне требовалось.
К девяти корзина набралась доверху: черемша, щавель, крапива, да поверх всего я положил пучок молодых сосновых побегов — просто за их смолистый запах. На подъёме к выгону Софья остановилась перевести дух, заглянула в плетёнку и прищурилась.
— Слушай, Миша, я всё утро молчала, а теперь скажи: зачем нам полная корзина жгучей травы да ещё ёлки сверху? — потребовала она отчёта. — Зелёные щи Марфа варила со сметаной и без всяких иголок, а на мамины припарки тут на целый полк хватит!
— Никаких припарок и никаких щей не будет, — пообещал я, перехватывая тяжёлую дужку в левую руку. — Сварим к вечеру кислую и острую штуку с рыбой, от которой в голове сразу светлеет. Сейчас на словах пересказывать не стану — на вкус выйдет куда понятнее.
— Опять секретничаешь и название прячешь! — фыркнула Софья, но тут же сменила гнев на расчёт. — Ладно, только вечером я первая с ларя пробую, а то ты без меня опять с солью намудришь!
Из всех моих отговорок за три недели эта прошла лучше прочих. Объяснялось дело просто: речь шла о еде.
В уездный город я выехал после десяти и Стёпку взял с собой на заводной кобыле. Малец так выразительно топтался у ворот, пока я затягивал подпруги, что отказать ему мог только человек с каменным сердцем.
— Батя на полдня отпустил? — уточнил я.
— Батя с утра сказал: коли с князем — пускай едет, — буднично ответил Стёпка, карабкаясь в седло.
Он бросил это мимоходом, а меня царапнуло. «С князем — пускай». Девятнадцать дней назад этого князя тут не существовало вовсе, а мужик уже без лишних слов отпускает с ним единственного сына в город.
Полдороги Стёпка проехал стоя в стременах, потому что сидеть в седле ему было скучно: город он видел второй раз в жизни. Глядя на него, я и сам заново замечал вещи, мимо которых проскакивал с первого дня, — одинокую колокольню над рекой, булыжную мостовую, обрывающуюся за площадью, и густой дух окалины с дёгтем в железном ряду.
В лавке Куприянова стоял сухой полумрак. Усохший и прямой Пахом Лукич держался за прилавком как часовой, а в углу возле чугунной жаровни, где на углях булькал глиняный горшок с приказчицким обедом, ждали счёта двое рослых парней из соседней шорной лавки.
— Доброго дня, ваше сиятельство, — поклонился приказчик, глянув на моего спутника. — Никак за железом вернулись, аль Фрол с меркой напутал?
—