Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Во дворе меня перехватила Вера Северская. Она стояла у крыльца с папкой под мышкой и внимательно изучала корзину у седла, из которой во все стороны торчала черемша.
— Вы уезжали в уездный город почти на три часа, Михаил Романович, — заметила наблюдательница, когда я спешился. — А привезли почему-то корзину дикой травы.
— Весна на дворе, Вера Дмитриевна, в корзине черемша, щавель, крапива да пучок сосновых побегов для запаха, — охотно отчитался я, отдавая повод Стёпке.
Вера чуть наклонила голову. На плетёнку она глядела так, словно каждый пучок полагалось внести под отдельным номером.
— Три дня назад княжеский наследник ездил за печным железом, а сегодня возит из оврага бурьян, — проговорила она с лёгким прищуром. — Это вы мне пытаетесь голову заморочить или себе объясняете?
— Вам, разумеется. Себе я всё объяснил ещё утром в овраге.
— Напрасно стараетесь: у меня в списке необъяснимого одиннадцать пунктов, и девять из них начинаются на кухне, — сухо ответила Вера, и перо тронулось по листу. — Два оставшихся начинаются с вас лично. Записываю перемещение: «Наследник собирал дикорастущие травы на землях поместья», а что вы делаете у плиты, в мою графу не входит. Пока.
Она захлопнула папку и поднялась на крыльцо. Я свернул за угол к конюшне, где на колоде сидел Саша и точил мой кухонный нож. Саблю мать запретила ему брать на три дня, он выторговал два и от безделья утащил без спросу мой главный клинок, который я довожу на бруске каждый вечер. Правая рука тянула перевязанный бок, поэтому работал брат левой.
— Криво угол держишь, отдай нож по-хорошему, — сказал я вместо приветствия.
— Зато ровно веду, садись давай и рассказывай, что в городе, — спокойно отозвался Саша, довёл кромку, попробовал ногтем и протянул мне нож рукоятью вперёд.
Я сел рядом на тёплое дерево и пересказал всё слово в слово: про писаря с гвоздями, про чистовую бумагу от четырнадцатого дня, две печати и короткий вывод «не в состоянии». Двор стоял пустой — Гаврила ушёл в буфетную, Аникей считал наверху бельё, на солнце щурилась одна конюшенная кошка. Саша выслушал не перебивая и поднял с земли сухую сосновую щепку.
— Значит, у соседа в руках уже двое: он сам и уездный суд, — негромко произнёс брат, обламывая щепку ровными кусочками. — В пятнадцатый день Вышатин раскладывал перед нами векселя, а готовое заключение уже лежало в папке.
— Суд не его личная контора, Саш.
— Зато судья ужинает у него по четвергам, уезд у нас тесный — сосед сам при комиссии хвастался, — невесело усмехнулся Саша и стряхнул обломки с колен. — Миш, я сейчас спрошу одну вещь, а ты не злись: что будет, если тридцатого утром печь так и не загорится?
— Загорится, у нас двенадцать дней и живой мастер.
— Это не ответ, а заклинание, — качнул головой брат. — Я не про герб над воротами спрашиваю, я про Софью. Если тридцатого в десять утра заслонка останется холодной, сестру увезут в тот же час при нас, и мы будем стоять и смотреть. Ты эту минуту себе представлял?
— Каждую ночь представляю, — глухо ответил я. — И пока ничего лучше горящей печи не придумал.
Саша поднял вторую щепку и заговорил тихо, раскладывая будущее по полочкам, как читал бы уставной приказ:
— Знаешь, что будет на самом деле, если службу передадут Вышатину? Титул уйдёт не сразу, а года через три, с прошениями через канцелярию. Сразу случится другое: Кондрат Ильич с артелью уйдёт к соседу, потому что жалованье платят там, где служба, зато деревня уцелеет, дом и мать останутся на месте, а я стану у Брода вторым человеком вместо первого — и это я переживу. Ты, Миша, всё считаешь так, будто у нас один исход и весь он чёрный, а исходов много, и почти все они серые. Серое — это когда живут дальше. Настоящий конец света у нас ровно один, и я не про герб.
— Когда увозят её, — договорил я за него.
— Её увозят, — подтвердил Саша. — Всё остальное мы переживём.
В тот час я услышал в его словах простое братское утешение. Через два дня я разбирал каждую его фразу, как разбирают костистую рыбу, и находил за ними совсем другое.
— Ладно, сиди, только кошку не корми, она конюшенная, — сказал брат, поднимаясь и придерживая бок, а у крыльца обернулся: — Да, утром от соседа верховой приезжал, пока ты в городе был. Справлялся о моём здоровье, Аникей ответил коротко: князь здоров.
Он ушёл в дом, а я с минуту посидел на колоде со своим ножом. К восьми вечера со стороны реки заскрипела телега: приехал Матвей, и был он мрачен. Выгрузив у кухни двух крупных щук и ведро мелочи — окуней, ершей, плотвы, — рыбак вытирал руки о рогожу куда дольше обычного.
— Щуки хороши, — заметил я у телеги. — А сам чего хмурый, что не так?
Матвей посмотрел на полное ведро и глухо уронил:
— Щуки-то с камышей, дурные, а судака в реке нет совсем. Четыре свои ямы обошёл, где он третий год стоит, я его оттуда как из погреба брал, а сегодня пусто до дна. И лещ ушёл весь.
Сказал он это ровно, как говорят о перемене погоды. Мне понадобилось двое суток, чтобы вспомнить этот разговор целиком.
— Куда же